Детство пахнет холодным утром.
Не морозом — а вот тем, что бывает за несколько мгновений до рассвета, когда еще темно, но уже не ночь. Воздух в комнате будто держит дыхание, а вместе с ним — и я. Ранний подъём, 7:00, чай без вкуса, хлеб с маслом, школьный рюкзак, который пахнет старой бумагой и чем-то пыльным. И страх. Он был первым, кто просыпался в нашем доме.
Я его не звал. Он жил со мной. В простенках между дверями. В шаге, который вдруг ускорялся за спиной. В интонации, которая в одну секунду превращала обычную фразу в крик.
Я боялся не крика. Я боялся бояться.
Из моего окна были видны ореховое дерево, куст калины, редкий солнечный блик на бетоне. Серый двор. Серые стены. Серые дворики с вечно молчащими соседями. Иногда этот серый мир вдруг вспыхивал зеленым — как будто случайно кто-то пролил яркую краску на старую пленку.
Зеленым был парк, куда мы ходили с отцом. Он качал меня на качелях, и я закрывал глаза. С закрытыми глазами было легче поверить, что я лечу. Я тогда впервые понял: летать — это не вверх, это вовнутрь. В ту часть, где никто до тебя не дотронется.
Безопасность жила не в стенах дома. Она жила у бабушки. В запахе супа, в вязаных салфетках, в мягком голосе. У неё не было громких шагов. У неё всё происходило медленно. Там даже чайник кипел иначе.
После школы — сразу к ней. Это был мой секретный коридор между жизнью и страхом. Как будто можно было пройти день, не задев острые углы.
С папой мы были вдвоём. Он был тихим героем. Он не спасал — он просто был. Не спрашивал лишнего. Не давил. Он смотрел фильмы, а я сидел рядом, и мне этого хватало. Иногда мы выходили на стадион и гоняли мяч. Мой зеленый мячик — мой корабль, моя пуля, моя комета. Он спасал меня, когда не спасали слова.
Один день я запомнил особенно. Мы были в парке, я летал на качелях, а отец стоял рядом, смотрел. И мне казалось, что если я закрою глаза сильнее — мы исчезнем. Станем частью воздуха. И никто нас не найдет.
А потом умер Балу. Друг отца, почти часть семьи. Огромный, добрый, всегда в хорошем настроении. Его звали Александр, но никто так его не называл. После похорон было не столько грустно, сколько пусто. Отец молчал. А я понял, что такое смерть — это когда комната становится слишком большой. И никого в ней нет.
Когда родители развелись, мама стала «иногда». Она стала как облако — появляется, исчезает, меняется в форме. Я остался с отцом. И в ту ночь детство как будто выключили. Не сломали, не сожгли. Просто выключили. Щелчком. И всё.
Спас меня спорт. Он не требовал говорить. Он не задавал вопросов. Я бился, потел, падал и поднимался. Там, на поле, я был тем, кем не мог быть дома — быстрым, сильным, уверенным. Там не было страха. Только ветер и бег.
Но был и другой мир — мой. Там, где всё зависело от меня. Никто не знал, что я год работал над своей ролью в игре ХХХ. Постепенно поднимался, строил, договаривался. Я создавал порядок, где я не был ребенком. Где меня слушали. Где я не чувствовал себя маленьким.
Я мечтал. О праворуком Land Cruiser Prado для отца. Не из-за марки. Не из-за лоска. А потому что он тогда впервые улыбнулся — когда я сказал ему, что когда-нибудь его куплю. В этой улыбке не было страха, которого так устал бояться.
Детство было серым. Иногда — ярко-зеленым.
Иногда — почти не больно.
Но я помню главное: я не остался в нем. Я вышел. На улицу. На стадион. В игру. В жизнь.
И когда-нибудь я обязательно увижу, как отец садится в свой «Прадо». Не чтобы ехать — а чтобы просто улыбнуться.
* * *
Он знал немного больше, чем хотел. Не потому, что был умным, а потому что был внимательным. В детстве, на озере с отцом он однажды подумал: «Вот, наверное, так и должно быть». Вода была теплая, как голос, а небо дышало медленно. Тогда он впервые почувствовал спокойствие — не радость, не восторг, а именно спокойствие, редкую тишину внутри.
А потом все закоптилось. Родители рассыпались, как крошки угля, и дом на какое-то время стал пещерой. Внутри — мрак, снаружи — тишина, но уже чужая, как из погреба. В этот период он начал разговаривать сам с собой, иногда шепотом, иногда в голове: «Как-нибудь разберусь».
Это было похоже на мантру электрика, который чинит проводку в доме без света.
С людьми ему везло. Особенно с однокурсниками. Они были… хорошими.
Настоящими.
Он их даже не идеализировал, просто был рад, что они есть. На их фоне он выглядел чуть сумасшедшим — как будто из другого жанра. Может, из той самой черной комедии, где у героя в шкафу прячется он сам, но в другой одежде и с глазами, полными молчаливой грубости.
Отец — не просто человек, а корень. Его тень до сих пор падала на любое решение, любое слово. Это не было плохим или хорошим — просто давлением. И если бы он был деревом, как чувствовал, то отец был бы его землей.
Да — он всегда ассоциировал себя с деревом. Не с птицей, не с рекой. Дерево: стоять, молчать, наблюдать. Иногда цвести. Иногда просто держаться.
В доме ему было спокойно. В гостях у мамы — чуждо. Люди — иногда гулкие, пустые, как старые стаканы.
Он их любил, но как в музее: не трогать руками.
Он не был героем. Он был собой. Не тем, кто вещает будущее, а тем, кто видит настоящее слишком четко.
Это была его сила.
И его наказание.
