Беседа с юбиляром
Ирина Калус: Сегодня в гостях у нас добрый друг-ярославец, наш редактор, возглавлявший отдел «Прозы» в «Парусе» с 2010 г. более 10 лет, крупнейший поэт и переводчик современности — Евгений Феликсович Чеканов.
Евгений Феликсович, давайте посмотрим на точку, в которой Вы находитесь сейчас — какова она, если иметь в виду достигнутое-недостигнутое, состояние удовлетворённости-неудовлетворённости, наполненность новыми идеями и начинаниями, упущенное и внезапно открывшееся...
Евгений Чеканов: Давайте, Ирина Владимировна. Только с одной оговоркой: это будет мой личный, субъективный взгляд, совсем не обязательно верный. Кто-то, может быть, посмотрит на мой житейский и творческий путь с другой стороны — и, рассмотрев всю видимую ему траекторию моего движения, по-своему определит нынешнее положение «точки». Но я скажу о том, как это видится мне.
Сразу признаюсь — состояние удовлетворенности есть. Если бы шестилетний мальчик, живший в начале 60-х годов прошлого века в ярославском селе Середа и уже вовсю читавший книжки, прочел тогда о себе то, что выдает спустя шестьдесят с лишним лет яндексовская «Алиса»: «российский поэт, переводчик, журналист, издатель», — он бы, наверное, очень смутился. А ведь так оно и есть. Как-то само собою это вышло. С этим имиджем мне комфортно, и другого, наверное, мне даже и не нужно.
Но новых идей у меня сейчас, как и всегда, громадьё. Точнее говоря, творческих проектов. Прошло уже несколько десятилетий с той поры, когда я открыл для себя преимущества проектного мышления, и вот по сей день следую этим путём: миссия проекта, задачи проекта, вехи проекта, бюджет проекта, сроки проекта. Книга стихов — проект, книга переводов — проект. Есть и проекты куда более серьёзные... но о них пока рано говорить. Правда, вот само стихотворение — никогда не проект: возьмет себе — да и выльется из души просто так, без миссий и задач (хотя «вербальное излияние» тоже требует от автора внутреннего напряжения, работы со льющимся словом). А порой валяется поэтический набросок в архиве годами, десятилетиями: как ни подходи к нему, «нейдет» — да и всё тут. Значит, время не пришло родиться стихотворению целиком.
Чего я не достиг? Конечно, всем нам в жизни всегда чего-то не хватает. Но если ты достиг чего-то главного, — того, чего у тебя уже никто не в силах отнять, — душа твоя поневоле успокоится. Хочется тебе чего-то еще? Да, хочется. А если Господь тебе этого не дает? Ну, значит, тогда и не надо. Ему там, на небесах, виднее.
Упущенное? Ничего я не упустил. Всё пришло в свой срок — и ушло в свой срок. Или осталось. На небесах виднее.
Внезапно открывшееся? Тут, прямо скажу, мне в последние годы везёт. Вдруг открылись такие перспективы, что прямо дух захватывает. И самое главное — всё это реально, всё это вполне можно осуществить. Нужно только работать. Что и делаю.
Ирина Калус: Это у Вас всегда хорошо получалось. Расскажите, пожалуйста, о самых важных (лично для Вас) достижениях на литературном поле.
Евгений Чеканов: Я начал писать серьезные стихи в конце 70-х годов прошлого столетия. Тогда же они начали и публиковаться. Пусть в провинциальной прессе, но все-таки у них были десятки тысяч читателей. Тираж ярославской областной газеты «Северный рабочий» составлял тогда, если я ничего не путаю, 50–60 тысяч экземпляров. Вот такая была у меня аудитория. Пусть стихами интересовались и не все читатели этой газеты, но 10–20 тысяч людей, думаю, уже тогда запомнили какие-то мои поэтические строчки, наверняка запомнили имя. А когда в начале 80-х годов мои стихи опубликовали во всесоюзном «Дне поэзии», когда их процитировала в газете «Правда» Юлия Друнина, — это уже был апофеоз! А ведь мне не было тогда ещё и тридцати лет.
Но это был, так сказать, внешний успех, бытовой. А я уже в ту пору был нацелен моим учителем, великим русским поэтом Юрием Поликарповичем Кузнецовым, на успех принципиально другого плана. Мне хотелось стать поэтом с «лица необщим выраженьем», по известному выражению Бартынского, — стать творческой индивидуальностью.
Конечно, провинциальная журналистика, на ниве которой я зарабатывал себе на кусок хлеба, не располагала к этому. Тот, кто хотя бы несколько лет поработал главным редактором газеты, пусть даже районной, представляет, насколько сложен и серьезен этот труд. А руководить областной газетой еще сложнее. Профессия главного редактора — это постоянная дерготня, это высочайший уровень ответственности, это вечное пребывание на стыке разновекторных интересов — интересов читателей и интересов твоего начальства, это ежедневная необходимость быть в курсе всех политических и общественных дрязг, это планирование работы редакционного коллектива, это внимательнейшее чтение и правка тысяч — тысяч! — статей, написанных корреспондентами… Просто ужас!
Впрочем, тут мне сразу вспоминается известный анекдот про одесскую бандершу, решившую выручить своих девочек, поочередно сбегавших из объятий портового грузчика с криком: «Ужас!.. ужас!.. ужас!», — и вышедшую спустя некоторое время из алькова. «Ну да, ужас, — сказала она, почесываясь. — Но не ужас-ужас-ужас!».
В общем, с обязанностями главного редактора я справлялся. А затем и с обязанностями директора издательства. И происходило всё это, в разное время и в разных ярославских областных газетах, в общей сложности около тридцати лет. И вот в этих-то условиях я намеревался стать русским поэтом с выраженной творческой индивидуальностью!
Но у меня, слава Богу, был учитель, оценкам которого я верил безоговорочно. И вот постепенно я разделился в себе самом на две части. Одна, бытовая, пребывала в мире провинциальной журналистики. Вторая, бытийная, находила силы прогнать (пусть на время) первую — и овладевать всем моим существом. Так начали рождаться мои стихи, от которых уже не пахло газетой, политикой, дрязгами, бытом. Эти стихи хвалил мой учитель, эти стихи я сам привыкал считать своими победами. И когда, наконец, наступило время окончательного ухода из реальной журналистики, эти стихи стали моей опорой, моим подлинным творческим «я».
Вот это внутреннее отторжение «газетчины» и стало, на мой взгляд, главным моим достижением на литературном поле. Я научился видеть в собственных поэтических текстах то, от чего попахивало суетой, сиюминутностью, «новостями», «политикой», принадлежностью к «своей партии», общественным заказом (пусть и непрямым), — и безжалостно выбрасывать всё это на помойку.
Я горжусь тем, что смог этого добиться. И отчетливо вижу, что такое умение напрочь отсутствует у многих моих вчерашних и нынешних собратьев по перу, даже весьма именитых. У них нет, а у меня есть. Мой учитель «забил» в меня это как гвоздь в самом начале моего творческого пути. И этот гвоздь никуда уже не денется.
Ну, естественно, есть у меня и другие, как сейчас говорят, компетенции. Я могу писать рассказы и повести, публицистические и критические статьи, исторические очерки, мемуары, вот уже полтора десятилетия занимаюсь поэтическими переводами (в основном, с лезгинского языка). Без ложной скромности могу сказать, что я неплохой литературный редактор. В общем, всё то, что связано с художественным словом — это мое.
Через несколько лет история моих сочинительских трудов перевалит за полувековой рубеж. За это время я написал и опубликовал больше тысячи стихотворений (две трети из которых, честно говоря, мне и сейчас не стыдно предъявить «граду и миру»). В разных издательствах увидели свет без малого два десятка моих книг. Есть и какие-то литературные награды… но это уже только быт.
Ирина Калус: Мне кажется, Вам в какой-то, даже существенной мере, удалось уравновесить «быт» и «бытие». А давайте вспомним о нашем знакомстве и о том, как Вы пришли в «Парус». Какие яркие эпизоды остались в памяти? Каким для Вас был «парусный» этап жизни?
Евгений Чеканов: В конце 2010 года, когда мы с Вами и Ренатом Аймалетдиновым стали готовить к выпуску первый номер журнала, мне было уже 55 лет. К этому времени я всё (или почти всё) в плане создания средств массовой информации делать уже умел. Поэтому сразу впрягся — и потащил свою часть общей ноши.
Если мне память не изменяет, познакомились мы с Вами так. Я тогда горел желанием создать литературный сайт, посвященный творчеству отечественных поэтов и, в частности, очень много занимался белогвардейскими поэтами, русскими поэтами-эмигрантами. И вот мне позарез потребовался профессиональный филолог — человек, который помог бы мне оценить и грамотно «расставить» на ступеньках иерархической литературной лестницы тех или иных авторов из этой среды. Я искал в интернете нужного мне человека — но попадались либо откровенные профаны, либо «господа либералы» местечкового пошиба. И вот вдруг я увидел, что есть в России доктор филологии, профессор, литературный критик, сферой интересов которого являются русская религиозно-философская мысль и консервативно-«почвенные» течения литературного процесса. Это было как раз то, что надо! Нашел статьи этого ученого, прочитал, проникся, увидел на фото красивую женщину… ну, как я мог Вам не написать!
Я написал, Вы ответили, согласились мне помочь. Это было еще до создания первого номера «Паруса». Но он уже белел в тумане моря голубом. Очень скоро всё и началось…
Ярких эпизодов было много. В основном они, конечно, были связаны с появлением на страницах журнала новых авторов. Как мне теперь представляется, я «притащил на борт» не меньше двух десятков авторов только из одной своей Ярославской области. Сочинения каждого из этих людей Вы, главный редактор «Паруса», читали, осмысливали и, насколько я помню, всегда публиковали.
Хочется сказать отдельно о Ренате Аймалетдинове. Я сам довольно сведущий человек по части грамматики, орфографии и пунктуации, но перед этим Вашим учеником всегда снимал шляпу. Спорить с ним я не мог и не хотел, он был всегда прав. При этом он был крайне скромен и, насколько я помню, всего лишь раза два-три опубликовал в журнале свои собственные сочинения. А тянул он редакционную лямку (как и я) добрых десять лет. Как жаль, что он ушел из журнала! Как приятно было с ним работать!
Я с самого начала взялся за раздел «Художественное слово: проза». И за десять лет журнал с моей помощью обнародовал рассказы и повести нескольких десятков прозаиков, российских и зарубежных. С некоторыми из них я и сейчас поддерживаю самые добрые отношения.
Конечно, бывали у нас с Вами и некоторые трения (очень небольшие, впрочем). Я придерживался (и придерживаюсь доселе) той точки зрения, что редактор отдела прозы все-таки должен не только производить отбор рукописей, но и предлагать автору внести в нужных местах необходимую правку… иначе зачем вообще нужен редактор? Ведь ошибок в рукописях, увы, всегда немало. Вы же, как мне помнится, настаивали на том, что вмешательство редактора в оригинальный текст должно быть минимальным. Догадываюсь, что некоторые авторы Вам на меня взахлеб жаловались… Но, к счастью, мы с Вами всегда находили общий язык.
Обязан сказать, что обнародованию в нашем журнале моих собственных сочинений Вы никогда не препятствовали. Наоборот, принимали их на ура. И я опубликовал в «Парусе», как мне представляется, добрую (и лучшую) половину всего, написанного мною — в разных жанрах.
Хорошие были времена! В моей личной жизни за это десятилетие очень много всего происходило, меня носило по городам и странам, — но всё это время я оставался верной «рабочей лошадкой» нашего журнала. Надеюсь, Вы не будете этого отрицать?
Ирина Калус: Не то что — не буду… Я от себя с удовольствием и благодарностью могу добавить: у нас в журнале действительно сложилось уникальнейшее симфоническое редакционное созвучие, даже, я бы сказала, духовное единение, связанное с общими помыслами небытового уровня, с «русской идеей», с «проклятыми вопросами» бытия, с «небом нашей литературы»…. Как я люблю эти слова! Рада, что мы опубликовали их в одной из «парусных» бесед, и я теперь часто повторяю их своим студентам. А ведь их произнёс гениальный духовидец, писатель Николай Васильевич Смирнов из города Мышкина Ярославской области — человек, которого когда-то тоже именно Вы, Евгений Феликсович, привели к нам. Не мыслю сегодняшнюю серьёзную литературу без Николая Смирнова. Вы привели талантливейших Алексея Серова, Алексея Зябликова, Леонида Советникова (которые начали публиковаться уже в самых первых наших выпусках), а позже — многих других. А сколько ценных советов Вы давали нам в сложных редакционных ситуациях! И когда нужно бывало — и защищали, и поддерживали!
Да, большой и насыщенный путь мы прошли вместе в журнале. Уверена, всё это было не зря. Даже с умилением слышу, что с некоторыми авторами Вы до сих пор дружите — это очень закономерно и показательно — потому что говорит о личном врастании в литературное дело. Признаюсь, и для меня, и для Рената Ваизовича наши «парусовцы», в том числе, ярославцы, стали друзьями на всю жизнь. Мне кажется, до сих пор плоды этой нашей общей большой работы вызревают и дают урожай, вдохновляя современных авторов и читателей тем уровнем, который мы всегда старались держать. До сих пор бережно храню в сердце некоторые произведения разных лет — периодически обращаюсь то к одному, то к другому автору, чтобы что-то проиллюстрировать студентам на живом примере. Вы и сами, Евгений Феликсович, не исключение: моя любимая часть Вашего творчества — лирическая поэзия. А по Вашим переводам с лезгинского один из моих студентов, Михаил Александрович Фенёв, блестяще защитил дипломную работу.
Восхищалась и восхищаюсь Вашей работоспособностью, умением «гореть» идеей и воплощать её в жизнь (помню, Вы рассказывали, как лично, на своей машине объездили чуть ли не всех ярославских поэтов и прозаиков — это же настоящий подвиг!).
Для меня этап нашей совместной работы — значителен, красив и наполнен смыслом.
Но, Евгений Феликсович, вопросы мои ещё не закончились. Вы вступаете сейчас в начало восьмого десятка земной жизни. Вопрос такой: что бы могли сейчас сказать своему учителю, Юрию Кузнецову, шагнув за тот рубеж, до которого наставник, увы, не дошёл?
Евгений Чеканов: Сначала я показал бы ему все стихи, написанные мною за последние двадцать лет. Подождал бы, когда он прочтет их. И после этого спросил, сбылись ли его ожидания относительно меня. И смиренно выслушал бы ответ. Потом мы, конечно, с ним выпили бы… хотя я уже много лет употребляю спиртные напитки в черезвычайно малых дозах и крайне редко. А потом я сказал бы ему примерно следующее:
— Юрий Поликарпович, вот если вернуться к Вашему замечанию начала 80-х годов о том, что я в своих стихах обживаю чужое пространство — то есть Ваше собственное тогдашнее душевное и духовное пространство. Вы говорили мне тогда, чтобы я не читал Ваши стихи, чтобы я шел в литературе своим собственным путем. И я прекрасно понимал уже в ту пору, что именно так мне и нужно делать, — но сначала не имел для этого сил. А потом эти силы у меня нашлись — и еще в Вашу бытность на этой земле Вы публиковали эти мои новые стихи в «Нашем современнике». Я понял тогда, в конце 80-х годов, что поэт Евгений Чеканов вышел из тени поэта Юрия Кузнецова — и самостоятельно движется куда-то под палящим солнцем земного бытия. Правильно ли я всё понял, Юрий Поликарпович? Вот эти мои стихи, написанные за последние двадцать лет — они суверенны?
И тут, перед тем, как прозвучал бы его ответ, мы выпили бы с ним еще по одной. Ну, и так далее…
Ирина Калус: Какой красивый «суверенный» ответ. А есть ли поэты, которые считают себя Вашими учениками?
Евгений Чеканов: Это очень сложный для меня вопрос. Скорее всего, отвечать на него еще не пришло время… но попробую все-таки. Начну немного издалека. Видите ли, у меня есть сайт chekanov.online, где размещены pdf-версии сугубого большинства моих бумажных книг (за исключением тех, которые вышли в свет не так давно — и ещё не распроданы издательствами). Таким образом, с помощью этого сайта любой человек может легко прочитать все мои стихи (да и мои сочинения в других жанрах там тоже все есть). Этих стихов, опубликованных в книгах — больше тысячи, как я уже упоминал. А ещё на этом сайте есть раздел «Антология», где размещены pdf-версии тех моих стихов, которые я считаю удавшимися. В этой антологии сегодня — более восьмисот стихотворений.
К чему я клоню? А к тому, что на этом сайте вот уже многие годы «пасутся» посетители. Ежедневно. Их очень много, Ирина Владимировна, и я их вижу (счетчик сайта сразу ведь всё показывает). Зайдешь — и видишь: одновременно на сайте сидят 15-20-30-50-150 человек… а бывает, и больше тысячи сидят. Каждый день! Одновременно! Особенно часто такое бывает, когда на сайте размещается какое-нибудь новое мое стихотворение — то, которое раньше нигде и никогда не появлялось.
И вот эти люди сидят и читают, сидят и читают… И я догадываюсь, что среди этих тысяч посетителей (со всего света, как я понимаю) наверняка есть те, которые сами пишут стихи. И я допускаю, что некоторые из них чему-то учатся у поэта Чеканова.
Но я, видите ли, принципиально не общаюсь в социальных сетях (мне жаль тратить на это время), да и физически общаюсь с крайне узким кругом людей. Поэтому, может быть, и не слышу таких признаний. Но, судя по тому, что читатели во множестве сидят на этом сайте и читают написанное мною — такие ученики среди них вполне могут быть. И, возможно, они когда-то выскажутся публично на эту тему.
Впрочем, я не ставлю (и никогда не ставил) перед собой такой задачи — иметь в стране поэзии своих учеников. У меня всегда была совсем другая цель: высказаться, самовыразиться.
Может быть, некоторые из посещающих мой сайт людей учатся у меня именно этому? Как знать…
Ирина Калус: Знаете, Евгений Феликсович, часто размышляла над этим явлением в искусстве — насколько вообще возможен и работает ли творческий тандем «учитель-ученик». Перед глазами пробегает множество примеров из истории литературы: есть гении, которые никогда не имели учеников и не заботились об этом (как Николай Васильевич Гоголь, несмотря на последующее явление так называемой «гоголевской школы», подразумевавшей колоссальное влияние и «выход» последующих классиков из нематериальной литературной материи гоголевской «шинели»), а есть, напротив, — такие, которые, как Островский-драматург, буквально раздавали себя молодым и начинающим). Эти примеры на редкость разнонаправлены, сложно вывести какую-то единую формулу или закономерность, ибо здесь невозможна прямая «логистика». И Вас Юрий Поликарпович (даже номинально будучи педагогом — по факту, настоящим, но обучающим так же — уверена — не напрямую) энергично выталкивал из подобного «ученичества». А ещё вспоминаю слова, которые часто повторял писатель Вацлав Михальский: «Гении не рождают школы, они рождают миры».
Скажите, а изменились ли Ваши литературные пристрастия по сравнению с юношескими?
Евгений Чеканов: Начну, с Вашего позволения, с моих детских литературных пристрастий. Это позволит лучше понять, с чего я начал и к чему пришел. Научившись читать в пятилетнем возрасте, я уже в шесть лет читал совсем не детские книжки. В семилетнем и восьмилетнем возрасте ходил за три километра в соседнее село Воронино и брал там в сельской библиотеке любые книги, какие хотел. Другим детям не все книги там давали («это вам ещё рано читать»), а мне давали всё («этому можно»). Вот я в этом возрасте прочитал, помнится, «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка», прочел «Спартака» Джованьоли и гашековские «Похождения бравого солдата Швейка», пятитомник Валентина Катаева, восьмитомник Джека Лондона, пятитомник Стивенсона, двенадцатитомники Жюля Верна и Марка Твена, пятнадцатитомник Герберта Уэллса. И, конечно, все четыре тома моего любимого Александра Грина.
Как сейчас помню: подхожу я, второклассник, к нашей избе в деревне Астафьево, неся за спиной сетку с книжками — и, увидев у крыльца своего отца, горделиво тараторю: «Четыре тома Грина!». А папа смеется и передразнивает меня: «Четыре томагрина!».
В подростковом и юношеском возрасте на меня обрушилась так называемая «научная фантастика». Я прочитал всё изданное в этом жанре в Советском Союзе — всё, что только смог найти в своих сельских и поселковых библиотеках и книжных магазинах. И отечественное, и зарубежное. Пятнадцатитомник «Библиотека современной фантастики» зачитал до дыр.
Одновременно открыл для себя отечественные журналы. «Юность», «Смена», «Вокруг света», «Знание — сила», «Искатель», — каждый новый номер этих изданий я буквально проглатывал!
Два года, прошедшие после окончания средней школы до моего поступления на истфак университета, были заполнены чтением всего вот такого… И только на первом-втором курсах вуза я стал читать серьезную русскую прозу, ставящую острейшие вопросы нашего национального бытия. «Один день Ивана Денисовича», «Привычное дело», рассказы Василия Шукшина, — я тогда всей душой потянулся к родным «деревенщикам», к тем людям, которые увидели, осознали и ярчайшим образом отобразили в своих произведениях трагедию русской деревни и, шире, трагедию русского народа в XX столетии от Рождества Христова. А еще стал регулярно читать каждый новый номер «Нового мира», «Дружбы народов», «Иностранной литературы», «Роман-газеты», «Литературного обозрения», «Литературной учебы». Брал в читальном зале областной библиотеки стопку новых журналов — и читал, читал…
И тут произошел новый «сдвиг парадигмы»: учась на третьем курсе истфака, я открыл для себя поэзию Юрия Кузнецова. Ну, об этом своем потрясении я уже много всего написал и опубликовал, не буду повторяться.
Если говорить о зарубежной литературе, то открытиями (но уже несколько более скромного уровня) становились для меня в свое время Хемингуэй и Акутагава, Маркес и Кастанеда, Голдинг и Кортасар, Брэдбери и Парандовский, Честертон и Кафка. И, конечно же, любовью моей на всю жизнь остаются наши отечественные классики — Пушкин и Лермонтов, Тютчев и Фет, Гоголь и Алексей Константинович Толстой, Блок и Бунин, Чехов и Розанов, Заболоцкий и Есенин, Андрей Платонов и Владимир Богомолов… всех не перечислишь.
А что теперь, на подходе к 70-летию? Увы, на регулярное чтение «для души» почти не остается времени. Моя довольно приличная домашняя библиотека используется сейчас мною, в основном, как справочная — для работы, для собственного творчества. Если случается ехать куда-то в поезде, частенько беру с собой томик рассказов Франца Кафки или статей Станислава Лема.
Ирина Калус: Букет авторов многообразнейший и пестрейший. Наверняка в нём со временем происходили иерархические рокировки, но это тема для отдельного разговора. А как бы Вы могли обозначить свою литературную эволюцию (приведу для затравки пример Юрия Кузнецова, им самим же озвученный — «от метафоры к символу»)?
Евгений Чеканов: Опять трудно мне на этот вопрос ответить! И не только потому, что я поэт, а не литературовед. Ещё и потому, что я вообще считаю не очень-то продуктивной выдачу самооценок в любом виде человеческого творчества. Оценка должна быть выдана кем-то со стороны. Естественно, не любым человеком, а специалистом, тонко чувствующим природу каждого вида деятельности.
Мы восторгаемся тем или иным шедевром живописи. Но как он «сделан», какие мазки и в какой последовательности нанес на холст художник, как смешал краски на палитре? Если мы сами никогда не брали в руки кисть и не знаем даже простейших правил обращения с красками и холстом, — что дельного мы можем сказать о картине? Это всегда будут только наши субъективные, личностные впечатления, которые через десяток лет могут и кардинально измениться.
То же самое в литературе. Увидеть, что делает писатель, что он стремится сделать и что в итоге выходит из-под его пера, определить принадлежность писателя к той или иной литературной школе, обозначить его литературную эволюцию может, на мой взгляд, только профессиональный филолог.
Мне самому очень хотелось бы понять, куда я двигаюсь в своем творчестве. И поэтому я всегда очень чутко прислушиваюсь к тому, что говорят об этом специально обученные люди. Вот, помнится, Вы однажды написали, что поэзия Евгения Чеканова — это поэзия «сократического диалога»… на меня это тогда произвело сильное впечатление. Я сам тогда как-то по-другому глянул на свои стихи. Спасибо Вам за это!
Есть и люди без специального образования и докторских степеней, но наделенные от Бога талантом пристально всматриваться и вслушиваться в чужое творчество. И к мнению этих людей я тоже отношусь очень внимательно. Вот, например, мой ярославский друг, юрист и художник Анатолий Пьянков, с которым мы регулярно встречаемся и болтаем обо всём на свете, который читает все мои новые стихи, настаивает на том, что в моей поэзии последних лет явлен отчетливый «импрессионистский» крен. Мне показалось очень любопытным это наблюдение, и я после разговора с Толей тоже как-то по-другому посмотрел на свои стихи недавних лет. Может быть, мой друг прав?
Это интервью — юбилейное и, похоже, я сейчас не ограничен в объеме произносимого. Тогда позволю себе привести здесь одно из своих стихотворений, задуманное несколько лет тому назад и «доведённое до ума» не так давно. Вот, познакомьтесь, пожалуйста.
ХОЛОДНОЕ УТРО. ИМПРЕССИОН
Кончилась оттепель. Сверху повеяло холодом.
Серое утро встает, продирая глаза.
Дымные тучи ползут над зевающим городом,
Шаркают шины и воют взахлеб тормоза.
Горло проспекта сжимают озябшие здания,
Встав на пути у колючих январских пространств.
Красный! Зеленый! Сквозь сполохи и завывания
В близкий бассейн пробираюсь, на ранний сеанс.
Мерзлая грязь, по сугробу тропинка отважная,
Дряхлая лестница, лед на асфальте рябом.
Красный! Зеленый! — мигает мне лужа вчерашняя,
Ставшая зеркалом под светофорным столбом.
Красный! Зеленый! На улицу эту опасную
Умные люди не ходят из теплых квартир.
«Вынесем всё, — я шепчу, — и широкую, ясную…»
И, озираясь, гляжу на проснувшийся мир.
Всё тут, как прежде: бордюры в сверкающем инее,
Камни, щиты, железяки, угрюмые пни,
Выцветший кабель свисающей электролинии,
Темная наледь, в которой мигают огни.
Мимо киосков, чьи вывески доверху налиты
Чушью рекламной — сверкающей, наглой, пустой,
Ранние думы тащу по мигающей наледи,
Весь озаряясь то зеленью, то краснотой.
Вот скажите, пожалуйста что-то об этом стихотворении прямо сейчас. Есть тут что-то от «литературного импрессионизма»? Да, автор намеренно пропедалировал эту свою догадку, вынеся ее в заголовок, — но если даже убрать из названия слово «импрессион», ничего ведь кардинальным образом не изменится. Какое у Вас впечатление от прочитанного текста, Ирина Владимировна?
Ирина Калус: Евгений Феликсович, благодарна за возможность вот так, спонтанно «нырнуть» в стихию стиха — всегда были интересны неожиданные погружения и как проверка себя с эдакой перчинкой азарта, и как неповторимый вкус «незапланированной планировки».
Стихотворение насыщено символами, очень «парусное», отсылающее к картине О. К. Моне «Импрессион, восход солнца» — с морем, портом Гавра, рыбацкими лодками и высокими мачтами клиперов на горизонте. Скажу больше — «Впечатление» было одним из моих любимых полотен в юности! Даже собственноручно воспроизвела его на одной из стен своей квартиры. Те, кто застал «армавирские посиделки» импровизированного художественно-литературно-музыкально-кинематографического салона у меня дома, должно быть, вспомнят этот факт. Но вернёмся к Вашему стихотворению — оно вполне может продублировать заглавие, выбранное Моне: ведь в том заглавии было «зашито» и начало нового дня, и будущее возрождение Франции (через жизнеутверждающий образ Гавра).
А ещё, — как у Моне, — Ваш импрессионистский шедевр — это поэзия света и атмосферы кинестетических ощущений. Но если живописец ласкает наш взор пастелью, то Ваше сочетание зелёного и красного (отражённое водой и льдом) по-чеховски режет глаз (вспомним его «сестёр» и зелёный поясок к розовому платью у Натальи Ивановны), а героя окружают «серость», «колючесть», холод, слякоть, «рекламная чушь» и прочие дисгармоничные урбанистические образы и даже звуки(!).
Видятся ещё отсылки и к «Хмурому утру» А.Н. Толстого (как возвращению лирического героя «домой» после долгого «хождения по мукам» и внутренних поисков — к себе, своему народу и своей Родине), и к «Холодному утру 53-года», предвещающему смену культурно-исторической парадигмы…
Да здесь и «пень» кузнецовский (а до этого — пушкинский) мелькнул! (смеётся).
И в «зелени» светофоров, с определённым и закономерным постоянством озаряющей героя, и в смелом выходе «наружу» «из тёплых квартир», и в «ранних думах», и в пророческом шёпоте и мечтах о «ясной, широкой» — видится мне уверенное ожидание того будущего, которое и провозвещают, и несут в себе герои, подобные Вашему.
А самым ценным в этом стихотворении лично мне видится ориентир именно на внутренние ощущения лирического героя. Ради этого готова вновь провозвестить импрессионизм — называя его искусством будущего. В первую очередь, из-за отказа от ориентации на внешние декорации — да, они могут бросать на нас тени или отблески, но эта материя никогда не проникнет внутрь, озаряя лишь отблесками героя, спешащего погрузиться в животворящую символическую купель.
Думаю, нам всем давно пора сместить фокус на пространство внутреннее, на ощущения и состояния, перерастающие в чёткое внутреннее знание — «предчувствие» «весны в Карфагене» (опять возвращаюсь к Вацлаву Михальскому и заглавию его шеститомной эпопеи, также «импрессионистической», наполненной неколебимым знанием о неизбежном будущем возрождении нашего истерзанного, но великого духом Отечества). Это внутреннее пространство и есть самое подлинное — пространство единства — и со всем внешним, и с тем, что мы сами в себе когда-то утратили. Пока размышляла о Вашем стихотворении, Евгений Феликсович, успела подивиться масштабности и умелой художественной оформленности смыслов, уложенных в этих компактных строчках.
«Красный! Зелёный!» — вместе с Вами верю, что мы «прорвёмся» «сквозь сполохи и завывания» (улыбается). Вот что у меня получилось.
А какие ещё мнения о Ваших стихах показались Вам интересными в недавние годы?
Евгений Чеканов: Молодой российский литератор Дмитрий Лагутин, внимательно прочитавший несколько моих книг и опубликовавший около года тому назад на портале «Литературная Россия» объемный материал о своих впечатлениях от встреч с Чекановым-редактором и Чекановым-писателем, заметил, что во время чтения его очень удивило мое «поэтическое осмысление политических процессов» (очевидно, имеющее место быть). А меня вот удивило удивление Димы. И я задумался: а правда, что ли, серьезной литературной молодежи прямо-таки бросается в глаза вот эта присущая мне и нехарактерная для нее «фиксация танца общественной иглы»?
И это замечание Дмитрия Лагутина (точнее говоря, мои раздумья над этим замечанием) вылилось, совершенно неожиданно для меня, в некое практическое решение. Всего рассказывать не буду, но в итоге я решил построить структуру своего будущего двухтомника «Избранных стихотворений» не по хронологическому принципу, а по «историческому».
Вот какой эффект дают наблюдения и замечания со стороны!
Ирина Калус: Очень люблю «парусные» публикации Дмитрия Лагутина — «Спица», «Дядя Север», «Кольца и флаги»… Какое продуктивное творческое, взаимно вдохновляющее взаимодействие у Вас с ним получилось!
И, Евгений Феликсович, продолжая тему творческой мастерской, спрошу: всё-таки с помощью чего Вы «строите свою поэтическую вселенную» (опять использую выражение Юрия Кузнецова)?
Евгений Чеканов: Моя поэтическая вселенная во многом похожа на реально наблюдаемую каждым жителем планеты Земля. Структурно похожа. Пространством и временем я, их демиург, не ограничен — могу «гулять» туда и сюда, вдаль и вширь, вглубь и ввысь. И создавать новые пространства и новые времена тоже могу. Вещество — мои чувства и мысли, наблюдения и озарения; инструмент — слово. Энергии у меня хоть отбавляй, темную материю я умею превращать в ослепительный свет. Каждое стихотворение — отдельная звезда, но для стороннего наблюдателя они, вполне вероятно, «слипаются» в созвездия и галактики. Впрочем, в процессе создания своих новых книг я сам то и дело «перетряхиваю» свои звезды, как стеклышки в калейдоскопе. Мощная гравитация моего генетического происхождения заставляет меня держаться поближе к родной планете, для новых путешествий в черные дыры я уже староват, однако… В общем, как-то так.
В своей работе над стихами я опираюсь на чеканную формулу моего учителя: поэту нужно «думать о большом — и образами». Это главный принцип строительства, от которого нельзя отступать. Иначе результат окажется никчемным.
Несколько слов об отдельных звездах и о секретах их создания. Юрий Кузнецов однажды сказал, что над каждым хорошим стихотворением «стоит купол сияния». Я понимаю это так, что для читателя оно выглядит в буквальном смысле слова нерукотворным, как бы изначально подаренным миру. Поэтому-то оно и сияет, а не блестит. То есть вообще не видно никаких следов «поэтической работы» над ним! А ведь такая работа (неважно, только в душе поэта, или с помощью еще и ручки с бумагой или клавиатуры) на деле-то была. Но демиург обязан добиться, чтобы ее следов не было видно. Каждое стихотворение должно выглядеть этаким «свежеснесённым яйцом», единственным в своем роде, естественным и самодостаточным.
Для меня крайне существенно, соблюден ли в каждом отдельном стихотворении, — неважно, в моем собственном или чужом, — принцип единства образа. Если, например, брать за основу образа ту же «вселенную» (то есть упорядоченный Господом хаос, «наш мир»), то в ткани стихотворения обязаны наличествовать (или хотя бы подразумеваться) звезды и планеты, созвездия и галактики. Так она, голубушка, устроена, и никак иначе.
Если брать за основу образа крестьянскую телегу, как это сделал Пушкин в «Телеге жизни», то в стихотворении должны присутствовать, прямо или косвенно, лошади и ямщик — и в тексте гения русской поэзии всё это есть (хотя само стихотворение написано, понятное дело, совсем не о телеге, а о жизни каждого из нас).
Если брать за основу образа — ощущения человека, сидящего утром с любимой на берегу ручья, то органичными для текста будут шепот, робкое дыханье, трели соловья. И у Фета в стихотворении всё это есть.
Конечно, есть и более сложные конфигурации ощущений и смыслов. Но настоящий поэт, осуществляющий свои версификационные построения, всегда интуитивно чувствует чужеродные элементы, нарушающие принцип единства образа, — и отбрасывает их.
Всего не расскажешь… а кроме того, мне гораздо интереснее писать свои стихи, а не анализировать их. «Пиши, будь искренним — вот и всё», — сказал мне однажды мой учитель. Этому завету я и стараюсь следовать.
Ирина Калус: Где и в чём, Евгений Феликсович, по-Вашему, кроется тот «искрящий стык» жизни и литературы, о котором мы с Вами не раз говорили?
Евгений Чеканов: Серьезная, глубокая литература суть производное жизни. Такой литературе больше неоткуда взяться, кроме как из жизни. Литература, рожденная из литературы — вторична и носит, чаще всего, прикладной характер. Первичная, основная, главная литература возникает только из жизни.
Но и жизнь, в значительной степени, суть производное литературы. Порой именно прочитанный в книге, журнале или на сайте текст заставляет человека сделать какой-то роковой жизненный шаг, меняющий всю судьбу.
То есть два рельса одного пути, «жизнь» и «литература» — часть одной электрической цепи. Они соединены последовательно, встык. И вот мы видим, что по рельсу жизни где-то вдали уже движется трамвай исторической судьбы, наполняя рельс током. Но вот беда: на стыке двух рельсов плохой контакт (слишком большой зазор, воздух, листок, капля воды). Значит, налицо разность потенциалов в двух этих «проводниках духовного тока». И, значит, жди искру.
Если жизнь «заряжена» на полную мощь, а у литературы, встык соединенной с жизнью, вследствие плохого контакта заряд низкий, мы всегда на стыке увидим искру. Это кратковременная и ослепительная электрическая дуга. Зрелище завораживающее! Искра пробивает помеху, обеспечивая (на время движения трамвая) некое соответствие в степени внутреннего напряжения жизни и литературы. Искра — это пробой плохого контакта.
И тут надо заметить, что эта ослепительная дуга бежит с рельса жизни на рельс литературы не через «воздух», «каплю воды» или «древесный листок», а через судьбу писателя, через его житейскую биографию. Вот к чему должен быть готов каждый неофит, рвущийся в серьезную литературу!
Ирина Калус: Накануне Вашего 70-летия в Москве вышла Ваша новая поэтическая книжка «Ветер на закате». Поздравляю Вас с ее появлением на свет! О чем она?
Евгений Чеканов: Спасибо большое, я и сам очень рад ее появлению. В этот сборник вошли, в основном, те стихи, которые родились у меня после выхода в свет предыдущей книги — «Возвращение на равнину». Есть там и стихи из старых тетрадей (задуманные и частично написанные очень давно), но их немного. Основной массив, процентов восемьдесят от общего объема, создан за прошлый год и первую половину нынешнего. То есть эта книга дает представление обо мне как о поэте вот на этом этапе моей жизни. Так я сейчас чувствую, так мыслю, так пишу.
О чем она? Думаю, о многом говорит уже само ее название. Оно, как всегда у меня, «двойное», с потаенным смыслом (о котором, применительно к моим стихам, говорил Юрий Кузнецов еще лет сорок тому назад). Предоставляю читателю возможность самому ответить на этот, не такой уж и трудный, вопрос. И скажу еще, что название всей книге дало одно стихотворение из неё. Вот это:
ВЕТЕР НА ЗАКАТЕ
Осенняя ветка в окошке моем
Так мечется, словно желает
Навеки закрыть от меня окоем,
Который за нею пылает.
Напрасны потуги! Я вижу закат,
Горящий над ветхой планетой,
Я вижу, как темные тучи летят
Над той стороной и над этой.
Я вижу, как тот, кто совсем не утих,
Ерошит соседнюю крышу…
И все завихрения мыслей своих
Я тоже отчетливо вижу.
Те мысли куда-то летят во всю прыть
Над далью осенней расцветки
И тяжко сгущаются… Их не закрыть
Метаньями высохшей ветки.
Ирина Калус: Что ж, давайте, действительно, предоставим Вашим читателям возможность самим разгадать эту загадку. И традиционно, напоследок, Ваши пожелания:
1) «Парусу»,
2) его авторам,
3) читателям,
4) молодым филологам.
Евгений Чеканов: Журналу — ни в коем случае не умирать. Жить, развиваться. Редакционному коллективу «Паруса» — сократить, по возможности, сроки прихода каждого очередного номера к читателю.
Авторам журнала — прочесть, по возможности, архив «Паруса» (всё выложено в интернете) и понять, каков потенциал (опять я о потенциалах!) этого издания, что оно может дать вам.
Читателям — открыть для себя с помощью журнала новых талантливых авторов.
К молодым филологам хочу обратиться отдельно. Дорогие мои! Вы даже не представляете себе, какие открытия ждут вас на путях исследования современной русской литературы! Она жива! Она рождает новых гениев! Придите и помогите им! И эта помощь однажды поднимет вас (я о вашей профессиональной карьере в данном случае) на головокружительную высоту!
Ирина Калус: Благодарю Вас, Евгений Феликсович, за интересную беседу. Ещё раз — с юбилеем! Многая и благая лета! Журнал «Парус» желает Вам радости, вдохновения и удачи!
2025
