Пер. с фр. Игоря Африканова
(рассказ)
Командующий Третьим армейским корпусом кричит, дрожа от ярости:
«Я до сих пор не понимаю, как вам пришло в голову запереть сумасшедшего в пороховом погребе? Более того, вы дали ему лампу! Приведите ко мне сержанта Николая!»
Является сержант. Кажется, будто он уменьшился в размерах. Не знаю, от позора ли или от трепета перед командующим — а может, по всем этим причинам сразу, — но он действительно словно стал меньше.
— Милосердный Николай, — обращается к нему командующий сладким голосом, пропитанным презрением и пренебрежением. — Ты дал ему лампу, потому что побоялся оставить его в темноте погреба?
— Честно говоря, господин командующий, я не почувствовал враждебности в его безумной душе. Я не мог решиться отпустить его, поэтому подумал... запереть его, сохранив ему хоть каплю достоинства...
Командующий прерывает его с издевкой: «Ты имеешь в виду то "достоинство", которое он обрел, взорвав целый батальон наших солдат? Неужели ты не почувствовал ни капли опасности в этом... безумце? Я скажу тебе кое-что ужасное, что скоро случится, но я решил избавить тебя от этого, ибо ты не доживёшь до того момента. История назовет поступок безумца героизмом, так же как назовет твой героизм безумием. Возможно, несчастье людей в том, что сами они смертны, а деяния их — вечны».
В утро того самого рокового дня, под десятый удар колокола церкви, расположенной напротив тюрьмы, Николая вели к виселице. Он был обременен всем худшим, что только можно вообразить: тяжестью железных цепей, чернотой чувств и даже сыростью камеры, пропитавшей его одежду. В этой сцене, пожалуй, не было и капли красоты, если не считать солнца.
В одно мгновение настроение узника преобразилось из болота пораженчества в чувство глубокой благодарности за то, что солнце вновь явилось ему и окутало своим теплом. Он был искренне благодарен ему, хотя оно и осветило петлю виселицы. В тот миг шум толпы стал тише или, быть может, тоже обрел свою красоту, даже если от его жизни оставалось всего несколько шагов.
Его больше не заботили ни смерть, ни жизнь; он был так переполнен экстазом благодарности, что верёвка не выдержала. Она обрывалась трижды...
— Твоё спасение ставит меня в тупик, отец. Я могу описать его только как легендарное.
— Но оно реально и справедливо; я понял это лишь недавно.
Он на мгновение замолчал, раздумывая, ирония была заметна сквозь улыбку на его лице, затем продолжил насмешливым тоном:
— Как человек войны, обожествляющий Историю, я долго верил, что История сильнее судьбы и жесточе командира. Она несколько раз вырывала меня из-под виселицы, чтобы затем терзать меня, ежедневно убивая меня залпами стыда — именно так, как командир предсказал.
— У тебя потрясающий образ мыслей, — перебил его младший сын, Саша. — Он напоминает мне урок истории про древнегреческих богов. Каждый раз, когда учитель рассказывает их памятные слова, я чувствую глубину — и одновременно понимаю, что не способен достигнуть этой бездны.
— Кажется, я слышу, как свистит самовар, — прервал Николай. И добавил. —Позови мать — она не должна услышать оттуда, где она сейчас. Скажи ей, чтобы добавила ромашки в мою чашку чая…
— И две ложки липового мёда, — добавил Саша.
— Я бы очень хотел. Но не задерживайся.
Пока Саша ещё был здесь, отец сменил позу — в нём появилась торжественная серьёзность.
— Дождёмся возвращения твоего брата — я хочу, чтобы мать присоединилась к нам. Дождёмся чая с мёдом.
Когда семья собралась у очага, а в центре стояли чашки с дымящимся ароматным чаем, Николай пригласил свою жену, Светлану, придвинуться ближе — словно искал в ней опору или, быть может, тепло другого рода.
— Что ж, я здесь, рядом с тобой, — ответила Светлана. В голове её роилось много вопросов.
Едва она устроилась, как он удивил её долгим поцелуем в висок. Она замерла от смущения, не сводя глаз со своей чашки чая и лишь часто мигала, в то время как Саша, казалось, был в восторге и даже начал хлопать в ладоши. Ничто не может сделать сына счастливее, чем созерцание того, как отец любит и ценит мать.
Что касается старшего сына, Василия, он попытался прервать этот момент крайнего смущения, вернувшись к обсуждению:
— Скажи нам, как же изменились твои убеждения?
— Ну что ж, — продолжил Николай, — они изменились после того, как я изменил взгляд на самого себя. После того, как я по-другому ответил на вопрос: «Почему я запер безумца?» Я знал, что это была моя самая тяжкая ошибка…
— Теперь я понимаю, — прошептала Светлана с широкой улыбкой.
— Я не знал себя иначе как человека войны. Я потерпел поражение как солдат, и это помогло мрачному пророчеству командира укорениться и расцвести в моем уме на какое-то время, пока моя душа не успокоилась с мыслью о том, что я — всего лишь человек, который совершил ошибку. Моя человечность вела меня до тех пор, пока я не сломался в условиях, признающих лишь жестокость. И пусть цена моей ошибки была тяжелой и болезненной, я — это не только моя ошибка. Я — не просто скверная историческая перспектива. Я решил презирать Историю. Это вы — самое прекрасное, это вы — и есть История.
Его рассказ завершился, когда начали капать слезы скорби по товарищам, павшим из-за него.
