(продолжение)
УХАЖОРЫ
На большой перемене пошли за пончиками в соседнее здание. В деревянном уютном домике учатся только выпускники, в одном углу — кабинет директора, в другом — учительская, канцелярия и буфет. В очереди простояли минут десять, а когда бежали по хрусткому снежку назад в свою двухэтажку серую, то заметили Колчедана. Маша сквозь зубы насмешливо пробормотала:
— От ухажёров прохода нет!
Зина едва ли не раньше подруги различила в коридорном окне громоздкую фигуру поклонника. Такого попробуй — не заметь!
Прилепился лицом к стеклу, некрасиво разляпушив нос, бесцветные глаза широко расставлены, рот расплылся.
Зина резко отвернулась, не хватало ещё рассматривать глупого семиклассника во все глаза. Подумает, что интересуется им, прицепится — не оторвать.
А Колчедан и так, не отмеченный вниманием, подстерегал её у входа. Маше повелительно мотнул головой, проходи, мол. А Зине сдавленным, неестественным голосом — куда девался густой бас — сказал просительно:
— Отойдём в сторонку, мне с тобой поговорить надо.
— В первый и последний раз! — Зина, прищурив глаза, с негодованием, сквозь которое и любопытство проглядывало, посмотрела на семиклассника.
— Ты прости: напугал тебя. Я был пьян — выпил один четвертинку водки, потому и на вечер припёрся.
— Честно говоря, мне совсем неинтересно, сколько ты выпил, и сколько съел.
— А ты надменная, — Колчедан первый раз вскинул на Зину свои широко расставленные, и совсем сейчас не нахальные, покаянные глаза.
— Человеком надо быть, а не подглядывать в тайные окошечки, — вырвалось у Зины неожиданно. А, выкрикнув, она первая смутилась и побежала по узеньким крашеным половицам к своему угловому девятому классу.
Прозвенел звонок, созывающий разношерстную публику на третий урок, пробегали, торопясь попасть в класс раньше учителя, опаздывающие школяры.
А Сашка Кочанов, опустив большую, коротко стриженую голову, долго стоял у окна, со стороны глядеть — думает, а спроси, какие тяжёлые мысли ворочаются в башке, сразу и не скажет. Может, после долгого молчания выудит из себя соображения о работе — и без восьми классов можно грузчиком на хлебозавод устроиться, да о приятеле Ваське Татаренко — не пропал же человек, возчиком в райпо работает. А ушёл из школы после шестого класса. Недавно ещё и женился. Не гляди, что шестнадцать лет! На днях в школу приходил, угощал приятелей табаком из плоской жестяной баночки.
Да ещё одна мысль — главная, томила: даже и не мысль, а какое-то неприятное ощущение разоблачения: откуда Зина проведала, что это он подсматривал в маленькое банное окошко, снизу наполовину замазанное белой краской?
Видела она его один миг. Это когда он, пытаясь лучше разглядеть словно бы засветившуюся розовым светом её тоненькую фигурку у одёжного шкафчика, прильнул к стеклу, не почувствовав, как нос разляпушился, растянулись в изумлённую улыбку губы. Но не удержался на куче каменного угля, ноги заскользили, схватился руками за оконные косяки, покачнулся и стукнулся лбом о стекло.
Этот шум и услышала Зина, вскинула глаза вверх, присела за дверцу раскрытого шкафчика, закричала отчаянно — сначала показалось, что нахальная смеющаяся кабанья голова с бесцветными глазами в банное окошко пытается пролезть.
Поднялась суматоха. А Колчедан в несколько крупных прыжков оказался на дороге — ищите, ловите, доказывайте!
Его не нашли. И в другой раз, и в третий, когда он ходил на тайные свидания к Зине, о которых та и не подозревала. Стал осторожней.
В класс Зина заскочила перед носом учительницы по физике. Лилия Петровна, всегда гладко причёсанная, тёмные волосы свёрнуты на затылке пушистым узлом, в чёрном потёртом пиджаке мужского покроя, уже открыв дверь, задержалась в проходе, заговорив с кем-то невидимым в коридоре. Вовка Яшин, сидевший у самой двери, с укоризной успел негромко сказать Зине:
— Нашла с кем всю перемену разговаривать — с Пердилой!
Вот как оказывается, ещё дразнят семиклассника-переростка. Она обиделась, словно кличка и её чем-то пятнала: надо же, обратили внимание, а где же были их глаза на вечере, когда отбиться от этого второгодника не могла? Искоса бросила взгляд на последнюю парту в среднем ряду. Но и Денис смотрел на неё вроде бы с укоризной.
Лилия Петровна грузно села на учительское место, открыла журнал, оглядела класс. Один глаз у неё был полуприкрыт — метина после тяжёлого гриппа — и смотрит подозрительно и строго. Другой — большой, ярко-серый, доброжелательно и весело взирает на девятиклассников. Не успела Зина подумать, что внешний вид влияет на характер человека, двуликое лицо — двуличные поступки, как услышала:
— Неустроева — к доске!
Зина не готовилась к физике, надеялась просмотреть материал на большой перемене, а тут этот Колчедан со своими объяснениями… Плавать на глазах у Дениса? Ни за что!
— Извините, я не готова. Я не могу отвечать у доски.
— Ставлю тебе два, — глаза учительницы не сменили выражения, один глаз смотрит вроде бы и приветливо, второй — сурово, — И, запомни: если не хватает способностей запоминать материал с урока, то занимайся побольше дома!
Ко всем обидам — ещё эта! Зина, боясь зареветь, не думая, вскочила и рванулась к выходу. Её успела схватить за руку соседка по парте, бесстрастная школьная красавица Нелли Сидорова, шепнула громко:
— Сиди, терпи, а то потом не расхлебать будет.
Зина выдернула руку — что думать о потом, если она сейчас может опозориться, зареветь на весь класс — и почти пробежала мимо учительского стола. Она видела округлившиеся, удивлённые глаза Маши. А на Дениса побоялась посмотреть, да и так знала: не смотрит он сейчас на неё, равнодушничает, какое ему дело до вздорной девчонки?
На перемене, не говоря никому ни слова, собрала портфель, ушла с уроков.
Дома — новый скандал. Анне Александровне заведующая читальным залом районной библиотеки, высокая, строгая женщина с болезненным желтоватым лицом, встретив на улице, пожаловалась, что Зина залила журналы «Наука и жизнь» чернилами, сразу не рассмотрели, когда сдавала, были испачканы заднее корки. Зина попробовала объяснить, что отнесла в библиотеку журналы чистыми. Мать не слушала:
— Ты ещё и врать горазда! Только нас с отцом позоришь! На хлеб и воду тебя посадить!
Все против неё! Даже родители. Не слушают и не видят её, будто она, Зина, не человек, а намозоливший глаза, до смерти надоевший предмет.
Она налила из чайника в жестяную кружку кипятка, демонстративно, пытаясь своим видом усовестить мать, отрезала широкую серёдку хлеба и пошла в свою комнату. Тихо пошла, как если бы никто и не ждал её на этом свете, некуда было торопиться. Мать не останавливала.
Уроки готовить не хотелось, читать — тоже. Сидела на подоконнике, помаленьку откусывала от широченной серёдки (на весь вечер должно хватить) и смотрела на белую, занесённую снегом Волгу. На дальний пологий правый берег, на сосновый лес, кое-где прорезаемый стрелами берёзовых стволов, особо яркими, бело-розовыми на тёмном фоне под закатными лучами зимнего солнца. Голубоватый снег блестит, вспыхивает разноцветными искорками. Торить бы лыжню по белому безмолвию, идти бы в поисках настоящих людей и настоящей жизни, как у Джека Лондона. Читать американского писателя после романов Фёдора Михайловича сначала скучновато. Но цельный, полный надежд мир героев американца потихоньку захватил воображение.
Скрипнула дверь, Зина даже не повернула головы: наверно, мать пришла звать на ужин. Но за общий стол идти не хотелось, не остыла ещё незаслуженная обида.
— Ваше высочество, может, глянете на скромную пришелицу? — вопросила Маша и даже шутовской поклон отвесила.
Зина расхохоталась — так всё было неожиданно. У подруги щёки розовеют — ужасно идёт румянец к её матовой, тонкой коже — сейчас она просто красавица! Деловито проверяет плотно ли закрыты высокие белые створы дверей в Зинину комнату, негромко говорит, таинственно округляя бледно-серые лукавые глаза:
— Денис — на улице, говорит: ждал-ждал, когда ты выйдешь гулять — не дождался, посла, говорит, пришлось посылать. То есть — меня!
…Маша незаметно отстала от парочки, сказав, что-то о невыученных уроках — Зина пропустила её слова мимо ушей, искоса посматривая на Дениса: и что же это такое срочное он ей сказать хочет? Росточком одноклассник как раз вровень с Зиной. Володя Яшин, видно, что занимается борьбой, — рослый, широкоплечий, с гордой посадкой головы. А Денис — какой же спортсмен: сутулится, словно пытается сузить и без того неширокие плечи, смотрит под ноги, думает. Разве бывают в жизни задумчивые борцы? Так, молча, и прошагали целый квартал, мимо начальной школы, банка, кинотеатра, разместившегося в бывшем соборе.
Там, на клубной горке, знаком вопроса застыл Сашка Кочанов, всматриваясь в рассеянном свете фонарей на проходившую внизу парочку. Узнал, цыкнул сквозь зубы виртуозно — да оценить некому, пусто вокруг. Порылся в кармане, несколько спичек истратил, пока раскуривал смятую папироску. Но Денис и Зина на клубную гору и не посмотрели. Вышли на окраинную улочку со старыми деревянными домами, к свежему запаху ветра примешивался горьковатый дух — хозяйки топили печи, дымы вставали ровными рядами, тянулись вверх, к небу.
— К морозу, — заметила Зина, — да и вызвездило. Вон, какая яркая Большая Медведица.
— А ты можешь что-то сказать о созвездиях? — оживился Денис, — Кроме, разумеется, Большой Медведицы. Её каждый знает. А вот, к примеру, интереснейшее созвездие Кассиопеи. Где?
— Где-то там, на Млечном пути, — смеется Зина. И странно ей, что не хочется признаваться в своём знании, ждёт, когда её спутник отстранённым «лекторским» голосом расскажет, что вычитал недавно в популярных книжках по астрономии.
В созвездии 90 звёзд, видимых невооружённым глазом, а пять самых ярких образуют хорошо видимую букву W или М — как нравится.
Греческая легенда гласит: жена эфиопского царя Цефея, Кассиопея, похвасталась, что она и её дочь Андромеда превосходят красотою нереид. За эту нескромность Посейдон отправил её на небо, где она вынуждена полгода висеть на своём троне вниз головой, что причиняет ей немалые неудобства.
Навстречу по дороге со своим классическим портфелем на двух замках, поблескивающем в свете фонаря, неторопливо, как большой пароход по Волге, шествует Лилия Петровна. Задержалась где-то после уроков, домой пробирается, а живёт она на самой окраине городка. Внимательно посмотрела на ребят, ответила кивком головы на дружное «здравствуйте» — и, ни слова не добавив, прошла своей дорогой. Какая неожиданная и, кажется, неприятная встреча!
Денис про звёзды перестал рассуждать, и Зине не по себе. Не хотелось бы попасть на язычок Лилии Петровне. Уж тогда точно после её слов перед всем классом покажется, что висишь вниз головой, как Кассиопея, и видят тебя все в перевёрнутом виде. Любит учительница физики на уроке поточить лясы, заметить то, что другие не узнали ещё или не рассмотрели, показать свою проницательность.
Зима выдалась мягкая, если мороз — то не жгучий, если ветер, так южный, приносящий в дремотный городок острый запах подтаявшего на солнце снега, смолистого леса, горьковатых кустов ивняка. По вечерам Денис приходил к Зининому дому, и они отправлялись бродить по улицам и переулкам мимо деревянных старых домов. Странное дело, она в эти дни успевала всё: и к занятиям в школе подготовится, и книжек почитать. Только на споры и пререкания с матерью не хватало времени. Колчедана же, его взгляды прилипчивые просто перестала замечать, и уже не казалось, что поклонник-переросток бросает тень на неё. Да и у кого возникнет охота следить за его симпатиями и антипатиями? Разве Машка, иной раз, проходя мимо Сашки Кочанова, застывшего у окна и всегда что-то высматривающего, негромко, насмешливо бросит: «ухажёр!»
Но… всё в жизни когда-нибудь заканчивается — неожиданно оборвались и вечерние прогулки с Денисом. Зина снова заболела, верно, ноги застудила — опять этот колючий ёжик в горле. Есть не хотелось, спать тоже, и читать не могла. Сидела в кресле, смотрела в окно, от вспыхивавшего яркими искорками на солнце снега болели глаза и лоб, и всё равно смотрела вдаль, на противоположный берег, темнеющий лесом, на стрелку, где Юхоть впадает в Волгу, на мост через малую речку, по которому букашками ползут машины.
Становилось жалко родителей — и чего они спорят, жизнь такая короткая, и зачем же самим портить её? Сочувствовала и Машке — каково ей со стариками в бедности пребывать? Думала и о Денисе много. Он уверенный и спокойный, знает, чего хочет, и сейчас — везунчик, может, в спорте только и не вытягивает, да что ему спорт? Выучится — станет астрономом и будет счастлив в тихой обсерватории наедине со звёздами. Откроет какой-нибудь сверхновый объект, может, в той же Кассиопее. Он не говорит об этом, конечно, кто ему Зина? — но мечтает, похоже, о признании.
Зашла в комнату Анна Александровна, положила прохладную сухую руку на горячий лоб, покачала головой, яркие материнские глаза, может, в первый раз за время жизни в городке посмотрели на Зину с состраданием. Снова ушла, чем-то позвякивала на кухне торопливо, принесла большую кружку клюквенного морса: пей!
Пила — и слёзы наворачивались на глаза. Мать думала, что это от боли, успокаивала — потерпи, скоро пройдёт, ангина — это не смертельно. Мало ли всяких болезней придётся в жизни терпеть? Зина нащупывала у себя в кармане письмо, месяц назад достала из почтового ящика, да так и носила с собой, перекладывая из кармана в карман. Весть от Женьки Заглядкина — неожиданная и нельзя сказать, что приятная.
Её родители переехали в большое село Оконосово в самом разгаре учебного года. На новом месте Зине сильно не понравилось. Деревня, где она с родителями жила раньше, стояла на косогоре у речки, с другого края, сразу за берёзовой рощей; притулился к ней густой таинственный лес. В Оконосове — ни взгорка, ни оврага. Место голое, ровное, хоть яйцо кати! И дома разбросаны, как придётся. В школе ей и совсем показалось всё чужим. Классная руководительница, Мария Ивановна, представила новую ученицу классу и посадила на предпоследнюю парту в третьем ряду. Уже к концу первого урока Зина обнаружила, что с первой парты первого ряда на неё неотрывно смотрят два рыжих глаза. Сначала она удивилась, потом забеспокоилась. Казалось, все её новые одноклассники заметили этот усиленный интерес. Пересмеивались, пошушукивали.
— Простодырный какой-то, — обругала про себя девчонка новоявленного обожателя, — Того гляди шею свернёт на сторону.
Но виду не показала, что озаботилась. Дружному коллективу только повод дай для насмешек. Задразнят, засмеют, опозорят. Пусть и в таком маленьком незнакомом доселе мирке — а жизни будешь не рада! Зина по природе была застенчива, но научилась скрывать ото всех свой крупный, как она считала, недостаток под грубоватыми словами и резкими поступками. Вот и Женьке, как только пересела к нему за парту (классная велела), приказала:
— Не пялься ты на меня так. Ведь задразнят!
Парнишка явно был озадачен, но ответил спокойно:
— Меня не задразнят. И спросил, глядя в сторону:
— А ты всё время такая пугливая?
Зина примиряюще улыбнулась:
— Я не пугливая, я разумная.
— А-а-а, — разочарованно, как ей показалось, протянул Женя. Вечером она повторяла про себя этот разговор и мучилась, что ни за что обидела человека. Но на другой день сосед по парте словно и не помнил неприятных слов. На уроках, придвинувшись поближе. шептал, как подобрал воронёнка со сломанным крылом, пытался наложить ему шины, но он своим клювом срывал повязку, истерзав её в клочья. Он, Женька, перевязывал, а воронёнок протестовал и добился, чтобы его оставили в покое. Теперь он живёт на заднем дворе, выходит встречать, когда хозяин возвращается из школы. Умная птица — умней собаки. Зина, хотя и слушала в пол-уха, нужно же было и об уроках не забывать, чрезвычайно заинтересовалась сообщением.
— Не врёшь?
— Я никогда не вру, — со значением сказал парнишка и пообещал непременно показать своего найдёныша.
Весна подкралась незаметно. В марте ещё пуржило и стояла настоящая зима. Потом резко потеплело, за десять дней снега, как не бывало. И в один из воскресных дней Евгений зашёл за Зиной домой и повёл за пять километров в свою Гуляевскую. Пять километров — не ахти какое расстояние, но дорога раскисла, разъезженные тракторами колеи были заполнены водой, свинцово отблескивающей под тёплым уже апрельским солнцем. Встречный ветер нёс с собой запах свежести, талой воды, оттаявшей земли, прошлогодней травы. Зина с наслаждением подставляла лицо солнцу и ветру и говорила Женьке: когда закончит школу, непременно поступит в геологоразведочный институт. Ей нравится путешествовать. Шли они не по дороге, а по сочившемуся влагой лугу, на котором кое-где топорщились жёлтые кусты прошлогодней травы. Кожаные Зинины ботинки намокли от воды, и спутник совсем не сердито ей выговаривал:
— Ты и в экспедиции так будешь собираться? Говорил же, резики надо обувать! Ей было приятно, что о ней заботится этот двоечник. Но и неловко стало: кто он такой, чтобы командовать, в какой обуви ей ходить. И, чтобы не продолжать щекотливого разговора, она спросила первое, что пришло в голову:
— Говорят, ты вчера дрался. Из-за чего?
Женька, нахмурившись, посмотрел на спутницу и ответил вопросом на вопрос:
— А тебе надо это знать? — в рыжих глазах ещё тлели остатки обиды.
— Скажи, — попросила тихо Зина.
Мальчишка несколько шагов прошёл молча, потом сказал с досадой:
— Да долго объяснять, — говорить, о чём намекали ему старшеклассники про Зину, не хотелось, и он обрезал:
— Меня дразнить не будут. Тебя тоже.
И, чтобы отвлечь её внимание, показал на поле, по краю которого торчали коричневые чешуйчатые столбики хвоща:
— Смотри, опёстрыши! — мы их в детстве ели. Совсем безвкусные, а почему-то их любили. Потом щавель начинался, потом земляника. И так всё лето чего-нибудь жевали.
Зина развеселилась, вспоминала, как они всей сельской ватагой вычищали берёзовые рощи от щавеля, Женька слушал её с улыбкой. Но, не дойдя до Гуляевской, Зина неожиданно повернула назад:
— Мне домой надо, мама будет волноваться. Да и уроки на понедельник ещё не готовы. В другой раз посмотрим твоего ворона.
Другого раза не случилось, Зининого отца в конце весны выбрали председателем районной потребкооперации, сокращённо — райпо. Зина досадовала: на новом месте нужно было заново ко всем привыкать. Да и с Женькой жалко расставаться. Они теперь даже в перемены стояли у окна и разговаривали обо всём на свете. Никто уже не обращал внимания на неразлучную парочку. Одна классная руководительница, пристально следившая за развитием событий, не зря же она пересадила Зину к этому двоечнику и хулигану, на классном часе объявляя о результатах учёбы, похвалила её за помощь Евгению Заглядкину. Он наверстал упущенное, и получает свидетельство об окончании восьми классов. Зина горячо покраснела от неловкости, что же учительница Женьку-то публично унижает, и с места попробовала возразить:
— Я ему не помогала, он сам учился.
Но Мария Ивановна и слушать не стала. Она говорила уже о другом.
Женька перед расставанием обещал Зине писать. И первое письмо, неожиданно для неё, прислал из Ленинграда. Уехал из Гуляевской, поступил учиться в строительный техникум на вечернее отделение, а днём работает на стройке подсобником. Писал, что сильно устаёт, но доволен: нечего штаны зря в школе протирать, пора начинать жить. Писал часто, хотя она и не всегда отвечала в срок.
И вот ещё неожиданное письмо — из-под Воркуты, с Вуктыла, Женя трогательно писал о том, что её маленькая фотография, присланная в Ленинград, всегда с ним. Он даже в тайгу её берёт, и прикрепляет на сосну.
— Чтобы ты, Зина, посмотрела незнакомые места. Вряд ли ты когда-нибудь сюда выберешься. Девушек на Севере мало.
Она не ответила на письмо сразу, готовились тогда к школьному вечеру о Есенине. Её назначили ведущей, нужно было писать сценарий. Она волновалась, как-никак это её первое публичное выступление в новом коллективе. А когда все тревоги, связанные с вечером, оказались позади, то уже вроде бы и не знала, с чего начать письмо. Спрашивать Женьку, почему оказался на Вуктыле, показалось неудобным. Да и так ясно — по своей воле в столь отдалённые места редко попадают.
Тянула с ответом, носила письмо с собой и вот сейчас с досадой подумала, что своему дружку писать не будет, хотя тот, наверно, и заглядывает по сию пору в почтовый ящик. Всего не расскажешь, да и надо ли? Весна, когда они шли вдвоём по сочащемуся влагой полю, казалась далёкой, и облик Женьки затуманился несмотря на то, что фотографию свою он давно прислал. У него, кстати, уже не было некрасивой блямбы — чистый высокий лоб.
Хорошо бы узнать о судьбе воронёнка, вылеченного Женькой, но стоит ли из-за этого конверт тратить?
... Школа встретила Зину странно. Маша обрадовалась, но то и дело бросала на неё любопытные, испытующие взгляды так, что Зина спросила, насторожившись:
— Что-нибудь случилось?
— Почти ничего, — замялась Маша.
Ну, как же ничего? Возле первой парты в первом ряду незнакомый парень стоит — высокий, тонкий, светло-русые кудри, бледно-голубые глаза чуть навыкате. Новенький помалкивает, смотрит внимательно и настороженно.
— Правда, на молодого Александра Блока похож? — шепчет потихоньку, с придыханием, как будто ей не хватает воздуха, Маша.
Зина глянула на подругу, потом на новичка. Ну, да, есть отдалённое сходство, только у поэта взгляд отстранённый и рассеянный. А этот будто чего-то боится…
Пока разглядывала незатейливую эту картинку — восхищённую подругу и новоявленного «Александра Блока» — не заметила самого интересного. С предпоследней парты в среднем ряду не отрывает глаз от новичка Тоня Беленькая, отличница и аккуратистка: школьная форма, белый кружевной воротничок, пышные светлые волосы, заплетённые в две тугие толстые косы. Зато Маша, как потом оказалось, и это зацепила взглядом, взяла на заметку.
В коридоре, в открытую дверь видно — широкоплечий Володя Яшин, неторопливо объясняя, захватил рукой плечо Дениса, показывая, верно, как ловчей заломать противника на ковёр — к соревнованиям готовятся. Ну, хоть одну встречу в своей жизни должен выиграть спортсмен Ерофеев!
Первым уроком была физика, Лилия Петровна со своим двойным взглядом сейчас никак не могла тревожить Зину: не такие уж это сложные законы и правила, чтобы не выучить их. Выучила, чтобы перед Денисом не позориться.
А учительница, неторопливо доставая пачку тетрадей, улыбаясь неяркими сиреневыми губами сердечницы, глаза по-прежнему смотрели двояко, говорила:
— Результаты контрольной работы меня порадовали. У Володи Яшина шаг вперёд — поставила ему твёрдую тройку. Зина Неустроева подтянулась — молодец, четыре. Но четыре и у Дениса Ерофеева. Это меня огорчает. У вас, ребята, почему-то и ошибки одинаковые — и она, объединяя взглядом, сначала посмотрела понимающе на Зину, потом на Дениса.
— Устаревшая информация, — потихоньку сказал с задней парты Володя Яшин.
Встречи с Денисом оборвались так же, как и начались — неожиданно. Вёл себя, как посторонний, даже не смотрел в сторону Зины, это было непривычно и... непонятно. Выяснять же, что произошло, она не хотела. Иногда в коридоре у дверей зининого класса появлялся Колчедан, смотрел бледными глазами на неё, но попыток подойти не делал. Уже хорошо! Так прошла зима.
(продолжение следует)
