Продолжение
Катенька
Проходили последние дни весны, наступало лето. Про учебу уже никто не думал, кроме старшеклассников, которым предстояло сдавать экзамены. А пацаны младших и средних классов носились по косогорам, играя (как выразилась одна девочка) «в свою вечную войну». А девчонки группами, парами и поодиночке загорали на более отдаленных от военных действий полянах, читая книжки про любовь и мечтательно уплывали в раскинутое над ними голубое небо и уходящие за горизонт земные дали... Девчонкам грезилась любовь…
Катенька Поспелова сидела на поляне одна. Сначала она сидела, вытянув на траве ноги и положив на них книгу, потом легла на спину и, переложив книгу на живот, смотрела в редкие белые облака, медленно и высоко проплывающие в голубом небе. Полуденное солнце светило ярко и жарко. Травы уже источали свой пряный запах цветов, запах сока, запах мёда. Разогретые под солнцем запахи кружили голову, являясь к тому же и самой настоящей аптекой. Но Катенька Поспелова ничем не болела, она была здоровой девочкой с круглым розовым личиком и пухлыми губками. Она даже ни о чём особенном и не думала: ни о добре, ни о зле. Мечтательница по природе и по возрасту, она любила быть одна, и, заложив руки под голову, томно волнуясь чему-то в груди, Катенька уплывала куда-то вслед за высокими белыми облаками...
Отряд пацанов младшей группы под командованием бессменного командира «Верти-крути бутылки» с боями прорывался к территории детдома, торопясь успеть к обеду. Отряд по своему виду являл самую что ни на есть партизанщину как в оружии, так и в обмундировании. На вооружении отряда были и луки, и сабли, и автоматы, и пистолеты. Кто шёл в сандалиях, кто уже шлепал босиком, а кто устало тащился в кирзовых сапогах...
Самой колоритной фигурой в отряде был, пожалуй, его командир — здоровенный дылда с сильно удлиненной кверху головой. За эту удлинённую кверху голову, напоминающую собой большую бутылку, что называли в народе огнетушителем, сей командир и был прозван «Верти-крути бутылкой», сокращённо — Бутылка. Глаза у Бутылки навыкате, губы толстые, нижняя вечно свисает и всегда истекает слюной. Из своего додетдомовского детства Бутылка помнит всегда пьяную мать, каких-то дядей, что приходили и уходили... И, когда дяди приходили, мать прятала маленького Бутылку в шкаф, в стенке которого мальчик проковырял дырку и все видел... И теперь, после отбоя или в послеобеденный «сончас», когда Бутылка вспоминает те картинки своего детства, подсмотренные из шкафа, кровать его начинает ритмично поскрипывать.
А пока, голый по пояс и босиком, командир Бутылка вышагивает во главе своего отряда, возвышаясь над остальными на две и три своих головы. На левом боку у него сабля, на правом пистолет — кусок изогнутого сучка, видом напоминающего «кулеврину». Бутылке уже почти пятнадцать лет, но он все ещё в младшей группе и учится в третьем классе. Вопрос: переводить его в четвертый или нет — ещё не решён...
— Товарищ командир!.. Товарищ командир... Бутылка!.. — к Бутылке подбегает Кузик, самый лучший разведчик не только в младшей группе, но и во всем детдоме. Сам Димка Уразай всегда берет его в свой отряд.
— Докладываю, — понизив голос, говорит Кузик. — Слева Катька Поспелова лежит, загорает. Пуганем?..
— Ну её: на обед опоздаем.
— Пойдем, а то, правда, без обеда останемся... — слышатся возражения проголодавшихся бойцов.
— Катька одна? — спрашивает Бутылка.
— Одна, — утвердительно кивает Кузик.
— Отряд! — командует Бутылка, — приготовиться... Катьку щупать будем... За мной!.. Ура!!! — Бутылка выхватывает из-за пояса пистолет и первым несётся вниз по пологому косогору. — Отряд! Окружай!..
Бойцы с криками «Ура!» несутся за своим командиром, мелькая по траве кто сапогами, кто босыми пятками. Они окружают со всех сторон лежащую на траве Катеньку Поспелову, нарушая её мечтательное уединение.
Катенька приподнимается со спины на локти и недоуменно смотрит на мальчишек.
— Чего вы?.. Уходите... — вяло говорит она, ещё не расставшись со своим мечтательным состоянием.
— Сейчас посмотрим, обросла у тебя или не обросла... — говорит Бутылка и швыркает стекающей с губы слюной, втягивая её обратно.
— Дурак ты, Бутылка, и не лечишься. Расскажу про тебя всё, тогда узнаешь.
— Пацаны, смотрим!.. — Бутылка первым наваливается на Катеньку.
— Руки!.. Руки держите.
— Мальчишки, пустите!!! Я все расскажу!.. Пустите!.. Ну, пустите...– вырывается крик из-под кучи навалившихся на неё мальчишеских тел.
— Я сейчас... Всё... Теперь валите отсюда все. Все валите, я кому сказал!.. — кричит Бутылка. Пацаны медленно отступают.
Вечером того же дня Детешка подвёл к Уразаю Кузина:
— Ураза, Кузик что-то хочет тебе сказать.
— Чего... Кузя?.. Говори.
— Бутылка Катьку Поспелову изнасиловал, — сказал Кузик, понизив голос, — на поляне. А мы держали, — добавил он, виновато опустив голову.
— Кто — мы?..
— Да все наши пацаны. Мы на обед шли, а Катька лежала...
— А вы знаете, что за изнасилование в тюрьме забивают насмерть.
— Мы же не знали, что Бутылка насиловать её будет. Он сказал: посмотрим — обросла у неё или не обросла...
— Посмотрим... обросла... — передразнил Уразай Кузина. — Д. Т., зови пацанов.
В проходе между койками, в самом дальнем от двери углу, где спали Ваганька и Уразай, а рядом Толстяк и Детешка, собрался «совет» средней группы. На повестке был вопрос: что делать с Бутылкой?.. Бить или не бить?.. Ваганька и Детешка были за «бить!» Толстяк возражал:
— Да ну, из-за бабы...
— Катька детдомовка, — сказал Уразай.
— Ну и что?.. — не сдавался Толстяк.
— А то, что за изнасилование в тюрьме забивают. И тот, кто сидит за изнасилование, не вылазит из-под нар.
Почему Уразай выставлял тюрьму как главный аргумент, он не ответил бы, наверное, и сам. Но он слышал про это в КПЗ и держался этого твердо, как закона.
Большинством голосов решено было Бутылку бить. А Кузику, который присутствовал на собрании и давал свидетельские показания, было поручено предупредить всех своих бойцов: никому о случившемся не болтать. Узнает директор — всем будет плохо.
За Бутылкой пришли ночью. Какое-то время он непонимающе таращил на собравшихся вокруг его койки пацанов свои лупатые глаза. Потом, видимо, понял и начал послушно подниматься, медленно натягивал штаны. Бутылку повели к выходу. Сторожиха спала в воспитательской и не слышала, как осторожно открылась закрытая ею на палку входная дверь и группа пацанов вышла в ночь. Шли за баню, что стояла за основной территорией, на склоне пригорка со спуском в болотистую низину. За баней выяснялись все пацановские тяжбы и отношения. «Пойдём за баню» — значило: пойдем драться. В таких случаях всегда были секунданты и кто-то выставлялся «на атас!..» Правила дуэли были просты — драться только руками, лежачего не бьют, двое дерутся, третий не лезет. Дрались так же — до первой крови и до победного конца. Но всё это касалось спорных отношений. С Бутылкой было по-другому, Бутылку вели бить по суду, по общему решению: «Бить».
Пришли за баню. Сошли в низинку. Пора было начинать. Но первым бить никто не решался: «Верти-крути» не держал стойки, не готовился защищаться, он только, как загнанный в угол бык, скашивал испуганно глаза то в одну, то в другую сторону, ожидая удара.
— Ну, рассказывай, Бутыль, как у вас было?.. Как ты её... Хорошо?.. — лез Витька Толстяк со сладострастными вопросами, лишая дело серьёзности.
— Не бейте, пацаны!.. Я вам денег достану, — просительно заговорил Бутылка.
— Уразай!.. Он обещает достать денег!..
Но Уразай, не отвечая Толстяку, первым ударил Бутылку в лицо, следом Ваганька, Детешка... Толстяк наносил удары вяло, с явной неохотой.
— Зря мы били Бутылку: может, правда он бы нам денег достал, — сожалел Витька Толстяк обратной дорогой.
Через три дня после суда над Бутылкой в селе обокрали столовую. Взяли выручку из буфета, в котором торговали на разлив водкой и вином. Залезли в столовую через окно. Следы обуви, оставленные под окном, были очень большого размера, и подозрение падало на заезжих шоферов, приезжавших на посевную: они как раз накануне праздновали свой отъезд. Но вором оказался Бутылка. У великовозрастного дубины, сидевшего по три года в каждом классе, однако, хватило ума раздобыть где-то старые, большущего размера сапоги и наследить ими под вскрытым окном, уведя подозрение в сторону взрослых. Но, забрав деньги, он тут же отправился в бега. И, идя пешком до райцентра, наткнулся на машину районного оперуполномоченного, едущего в село для расследования кражи.
— Куда, парень, идёшь? — спросил опер, скорее по привычке, чем по подозрению.
— В райцентр.
— Зачем?..
— Покупать шестискладный ножичек, — сказал Бутылка, не придумав ничего лучшего.
— А деньги у тебя есть.
— Есть.
— Сколько?.. Покажи…
Тут Бутылка замялся, и опер сам вынул из его кармана деньги. Их было намного больше, чем на шестискладный ножичек. Бутылку посадили в газик. Сначала привезли в село к столовой, где он показал и рассказал всё. Потом увезли обратно в район, избавив, таким образом, учителей школы и воспитателей детдома от нерешённого вопроса: переводить или не переводить «Верти-крути..» в четвертый класс: больше Бутылку в детдоме не видели.
По согласию...
Да, лучший разведчик детдома Вовка Кузик с Катенькой Поспеловой явно оплошал. Но надо отдать ему должное, что на собрании в своей группе, после того, как они держали Катеньку, решался вопрос: говорить или не говорить старшим, Вовка Кузик сказал, что всё надо рассказать Димке Уразаю. «Димка справедливый», — заключил он.
Вовка Кузик видел потом, как били Бутылку. Как Бутылка падал и его поднимали со словами: «Стой», исполняя нигде не писанный, но твердый пацанский закон: лежачего не бить. Разведчика поставили тогда на атасе. Вовка Кузик стоял на пригорке и чувствовал себя не очень уютно: не скажи он Бутылке, что Катька Поспелова загорает на поляне, и ничего бы не было. О-хо... и хорошая разведка не всегда служит хорошему делу. Кузик чувствовал себя виноватым, правда, больше не перед самой Катенькой, а перед старшими пацанами, перед Уразаем, Ваганькой... И, вернувшись потом в свою группу, разведчик Кузик объявил: «Уразай…, старшие пацаны сказали: Катьку не обижать и Бутылкой не дразнить. Морду набьют, как Бутылке. Если Катька про это расскажет, нас всех в тюрьму заберут за групповое изнасилование. А за групповое изнасилование сразу пятнадцать лет дают и под нарами сидят. Димка сказал, он знает...»
То ли потому, что Катенька Поспелова увидела на следующий день на лице Бутылки синяки, то ли ещё почему, но она никому о случившемся не рассказала, и всё было тихо... Но разведчик всё же не снимал вокруг Катьки своего разведывательного дозора, и однажды он, запыхавшись, подбежал к Уразаю. Тот в это время сидел на старой берёзовой чурке около дровяной поленницы и обрабатывал стеклом лапту-биту для игры в попа-гоняло.
— Уразай!.. Димка... Я тебя ищу, ищу!.. Толстяк Катьку Поспелову на чердак повел... — выпалил он сходу.
— Ну и что?..
— А то, что он хочет сделать с ней, что и Бутылка...
— А я что... пасти её должен?.. Пошла — значит согласна, — недовольно ответил Уразай.
— Да не согласна она! — расстроенно говорил Кузик, вспоминая, как неохотно, почти упираясь, шла за Толстяком Катька Поспелова и как Толстяк, воровато оглядываясь по сторонам, тащил Катеньку к лестнице на чердак. Кузик на этот раз не мог понять своего старшего друга и командира. То Уразай бьёт за это Бутылку, то спокойно сидит на чурке, когда Толстяк хочет сделать с Катькой то же, что и Бутылка... Кузик не понимал: может, Димка боится Толстяка?.. Но он уже не раз побеждал его в драке, об этом знают все пацаны.
Но если разведчик в эту минуту не понимал своего командира и старшего пацана, которого все младшие пацаны уважали за смелость и справедливость, то сам Уразай понял всё сразу. Он тут же вспомнил, как Толстяк сально расспрашивал Бутылку о подробностях... Как вяло бил.
Ай да Толстяк!.. Ловкий Толстяк. Уразай легко представил, что будет происходить на чердаке у Толстяка с Катенькой. Более того, он как бы увидел вместо Толстяка себя... Он уже чувствовал в себе эту влекущую тайну женского тела... Он мог бы и сам с Катенькой. Но — мог, да не мог. Если Уразай и мог увидеть себя с Катенькой... То он не мог бить Бутылку и делать то же самое. Не мог поступать как Толстяк, по какому-то странному свойству своей природы, которое всегда выводило его за пределы его личной выгоды и порой даже безопасности. Уразай не мог так же ловко, как Толстяк, не по слабости своего ума или воли, а по какой-то другой, не понятной ему причине. Не мог и всё. Но и другой своей благородной заступнической роли в этом деле не видел. И лишь испытывал какое-то огорчение оттого, что Катенька пошла на чердак с Толстяком, как будто они оба его в чём-то обманули...
— Раз пошла — значит, согласна, — сказал он снова, с явным нежеланием лезть в это дело, где и сам чувствовал в себе ту же грешность, за которую бил Бутылку. И теперь надо идти ругаться и драться с Толстяком. «Драться из-за бабы».
Но если разведчику Кузину думалось, что Димка Уразай, может, не уверен, что снова побьёт Толстяка и потому нерешителен, то сам Уразай вовсе не боялся драки и даже не думал о ней. Но он не находил причины, не видел для себя «права» в пацанском кодексе и в кодексе окружающей его жизни. «По согласию можно любую бабу... — не один раз слышал Уразай в той же колхозной «конюховке», где собирались деревенские мужики и, дымя махрой, травили байки про баб, про войну, про суму, про тюрьму.. И Уразай сознательно и бессознательно опирался на эту народную культуру, фольклор, традицию, по которой «сучка не захочет — кобель не вскочит», и «по согласию можно...».
— Да не согласна она. Я сам видел, как Катька плакала, когда Толстяк жал её в углу... Я знаю: Толстяк застращал её. — Уразай и сам догадывался... Но, если бы Катька закричала, тогда другое дело. Уразай кинул взгляд в сторону чердака — крика не было. Чердак хранил молчание. Лишь тройка голубей, вылетела из слухового окна. И это могло говорить, что голубей, что-то потревожило. Да, перед Уразаем стоял лучший в детдоме разведчик Кузик, веривший в справедливость и силу своего старшего друга и командира и ожидавший от него дальнейших указаний и действий.
— Говоришь, на чердак... — сказал Уразай, вставая, откладывая лапту и стекло в сторону.
— Ну да, он её тащил, а она упиралась: не хотела идти. Но Толстяк насильно тащил. Я видел, как он уже повел её по лестнице, и побежал к тебе, — быстро говорил Кузин, идя рядом с Уразаем, торопясь и забегая вперёд.
Уразай не пошёл к лестнице на чердак. Он подошел к торцу того корпуса, где были пристроены отхожее место и умывальник. Крыша этой пристройки была ниже основного П–образного корпуса. На неё можно было взбежать по приставленной тут же доске и дальше, протиснувшись под неподшитый проём в карнизе основной крыши, оказаться на чердаке. Это был пацанский тайный ход, через который они проникали на чердак незаметными и так же незаметно исчезали с чердака при свисте или крике: атас!.. И тройной свист и крик значили одно: на чердак полез директор или воспитатели. И, пока воспитатели или директор поднимались по главной пожарной лестнице, пока их глаза привыкали после света к сумраку чердака, на чердаке уже никого не было.
Уразай знал, куда Толстяк поведет Катеньку — к небольшой крыше-карнизу над запасным входом в детдом. Внутри этой крыши был маленький чердачок, где мальчишки положили доски в виде второго пола, чтобы не оторвать и не проваливать подшитые снизу доски карниза. Натаскали старые матрацы и часто играли там в карты, прячась от воспитателей. Вход с главного чердака в этот маленький чердачок, точнее, лаз, казалось, был наглухо забит досками. Но одни вбитые гвозди легко вынимались вместе с досками, другие, загнутые, поворачивались — и открывался чердачок, где было уютно, непыльно и довольно светло, свет проходил из боковых щелей, выходивших на улицу. Они же были и «смотровые щели».
— Жди меня здесь, чтобы Толстяк про тебя ничего не знал. А то он тебя потом поколотит... — сказал Уразай своему разведчику. И, словно кошка, быстро взбежав по доске на маленькую крышу, ухватился рукой за конёк, по коньку прошёл к карнизу большой крыши и исчез в дыре тайного лаза. От тайного лаза до маленького чердака было намного ближе, чем от главного слухового окна, через которое повел на чердак Катеньку Поспелову Витька Толстяк. Уразай знал чердак как свои пять пальцев. И, как слепой, знал, где надо поднять ногу, чтобы не споткнуться о балку, или пригнуться, чтобы не удариться лбом о какую-нибудь стропилину.
К маленькому чердачку двое и один подошли с разных сторон, но почти вместе... Катенька испуганно вскрикнула при мелькнувшей, как тень, выросшей перед ними фигуре. Толстяк шарахнулся в темноту. Но, узнав Уразая, вышел.
— А-а... Уразай... А я думал: кто-нибудь из воспитов, — Толстяк снова подошел к Катьке и взял её за руку.
— Отпусти её. Пусть уйдёт.
— Почему?..
— Потому что ты делаешь то же, что и Бутылка.
— Если хочешь знать, у нас всё по согласию.
Уразай повернулся к Катеньке: «Ты согласна?»..
— Нет... — стыдливо прошептала из полумрака Катенька.
— А зачем шла?..
— Он сказал… сказал, если я с ним не пойду, вся школа узнает про меня и Бутылку... — и Катенька захлюпала.
— А говоришь, по согласию. Это нечестно, Толстяк.
— Честно — нечестно. Они бабы — мы пацаны. Наше дело их уламывать.
Хочешь, давай вместе... Я первый, ты второй... А?.. Уразай... Ну, хочешь, ты первый... Давай!.. Никто не будет знать. Мы будем только вдвоём...
— Катька детдомовка.
— Ну и что?..
— А то!.. Если ещё к ней подойдешь, я набью тебе морду.
— Заступничек нашелся, да?.. Бабский заступничек!..
Уразай пошел на Толстяка.
Разведчик Кузик, растворенный в темноте чердака, ждал драки. Но драки на этот раз не было. Толстяк стал отступать во тьму чердака, выкрикивая оттуда:
— Бабский заступничек!.. Бабский заступничек... — Потом стало тихо, Уразай и Катенька остались стоять на чердаке вдвоем.
— Чего стоишь?.. Иди... — сурово сказал Уразай.
— Я боюсь: он где-нибудь там... — Катенька Поспелова кивнула в темноту.
— Ладно, пойдем, до окна доведу.
Они шли молча. Идя рядом с Катенькой Поспеловой, Уразай чувствовал какое-то непривычное напряжение, словно он в чём-то стыдился Катеньки. Словно между ним и Катенькой что-то такое произошло. Словно не Витька Толстенко, а он приводил Катеньку на чердак...
Катенька тоже шла рядом с ним смущенно и напряженно. И в то же время ей хорошо было с Димкой. Рядом с ним она ничего не боялась.
Они подошли к слуховому окну.
— Все... Дальше сама.
— Дим, мне не вылезти…
Ей, действительно, было не вылезти. Чтобы вылезти из чердака в слуховое окно, надо было или что-то подставить под окном: стул ли, чурку. Или, подпрыгнув, сделать силовой выжим на руках, а потом закинуть в окно ногу, что обычно проделывал Уразай и другие пацаны. Или подсаживали друг друга, обхватывая за ноги. Но Катеньку Поспелову Уразай почему-то не мог, не решался подсадить за ноги. Он наклонился перед ней, согнув спину.
— Становись на меня ногами.
— А тебе не будет больно?
— Не бойся, не будет, — приподнимаясь, выпрямляясь в коленях, он приподнял
её на уровне слухового окна. И Катенька переступила прямо со спины своего нежданного защитника на подходившую к окну лестничную ступеньку, перешагнула, как королева, с корабля на бал.
А мальчишка, полностью выпрямившись, увидел перед собой круглые тугие икры Катенькиных ног, увидел прямо перед собой подколенные ямочки, и что-то, до того неведомое, незнакомое, перехватило в нём дух... Но он тут же усилием воли подавил в себе это состояние и отвернулся от Катеньки. И, когда Катенька повернулась, чтобы сказать своему нежданному спасителю спасибо, она увидела только его спину.
— Дима, спасибо... — сказала она в эту спину.
— Если Толстяк будет приставать, скажешь мне, — не поворачиваясь, ответил Уразай, и его спина растворилась во мраке чердака. А Катенька спустилась по лестнице на землю, где к ней вышел Витька Толстенко, видимо, поджидавший её за углом корпуса.
— Что… заступничка себе нашла, да…да?..
— Да, — ответила Катенька и прошла мимо Толстяка, впервые расправив за эти дни свои плечики. Толстяк смотрел в её спину… Но догонять не решался, вспомнив, как били Бутылку…
Вечером под большим секретом разведчик Кузик рассказал своему другу Нюсику, как они с Уразаем отбили Катьку Поспелову у Толстяка, который хотел сделать с ней то же, что и Бутылка. «Если бы не я, Толстяк бы сделал...» И, пожалуй, разведчик был прав.
(продолжение следует)
