Глава первая «Без отца»
Старик погладил по голове линяющего по весне чёрного пса и спустился с крыльца на мягкую, ещё сырую, после таяния снега землю. От станции потянуло гарью полыхавшего всю ночь пожара, замаравшей прозрачность солнечного весеннего утра.
— Кажется, погасло? Чтоб им пусто было извергам. Каждый день обстрел.
Дед приоткрыл голубые резные ставни бревенчатого дома, рубленного ещё его отцом, после войны. Одна ставенка завалилась набок и рассохлась. Николай Петрович тщетно подёргал её, и, махнув рукой, оставил как есть.
Он не менял эти ставни с умыслом. Рука не поднималась сломать единственное, что напоминало об отце. И без того родитель едва проступал в его памяти. Вернувшись с фронта хромым, отец в первые годы рьяно взялся устраивать новую жизнь. Срубил пятистенок, мечтал завести коровёнку, да свиней.
Николай Петрович помнил его сильные жилистые руки и удалую гармонь, разливавшую вечерами залихватские мелодии по задворкам шахтёрского посёлка.
День ото дня мотивы отцовской гармони становились всё печальнее. Жизнь на селе в гору не пошла. Отец запил и незаметно сник. Когда хоронили батю, Николаю едва минуло четырнадцать. Так и прожил он без отца с юности, но ставни старой хаты берёг. Он помнил их ещё новыми, пахнущими смолой и свежей стружкой. Да и воспоминания об отце становились для него с годами всё дороже.
Петрович взглянул на небо. Просветы меж весенних облаков то заволакивало плотным маревом, то вновь освобождались на небе синеющие обрывки, неумолимо подступающей весны.
Старик почесал пса за ухом. Тот в ответ ткнул шершавым, как маленькая стёртая боксёрская перчатка носом, в морщинистую ладонь старика.
Ещё голые берёзы уже казались живыми. Глядя на них, старик подумал, что умирать рановато, и он уж точно доживёт до троицы. Теперь, наверняка увидит сочную светло-зелёную листву. Он дал псу мешанину и закурил. Сильно ныла спина. Николай Петрович знал, что эта хворь на смену погоды. А вот нога в конце весны заноет по-настоящему. Эхо старой шахтёрской травмы. Собранная на штырях конечность, с годами давала о себе знать всё сильнее.
Петрович выкурил на крыльце папиросу и вернулся в дом. Разогретая на плите старая чугунная сковорода уже шипела маслом. Ковшик с тестом и капустная начинка были наготове. Да и сам Петрович был готов к сложившемуся за долгие годы ритуалу и по обыкновению сам себя подбадривал разговором.
— Ну что, Валюшка, начинаю печь блины для тебя! — произнёс он в пустоту с неизменным для такого случая теплом и лаской.
Дровяная плита отозвалась тихим воем. Одно время Петрович пытался печь блины на газовой плитке, но выходило не то. Каждый год в день рождения покойной супруги старик растапливал дровяную печь и пёк на ней блины. Так повелось с какого-то незапамятного дня их долгой совместной жизни. Продолжал он делать это и теперь, на восьмой год после её ухода.
Дед вылил тесто на горячую сковороду, и привычное шипение порадовало слух, напоминая прежний уют и давние годы, когда вся семья была вместе.
Чёрный пёс пробрался в избу и, развалившись поодаль, казалось, внимательно слушал старика. Одно ухо его было настороженно поднято, другое вяло свалилось на морду, выдавая немалый собачий возраст.
Петрович долго помешивал ложкой тесто, глядя куда-то в оконный проём, в сторону станции, откуда доносились глухие ритмичные уханья артиллерийских выстрелов. По пять залпов подряд, потом тишина. Затем снова пять. Старик всегда считал их.
Николай Петрович вылил поварёшкой тесто на раскалённую сковороду. Горячее масло с треском и шипением разлетелось мелкими брызгами.
— Ох, ты горе глубже моря. Перекалил сковороду, — дед отпихнул её полотенцем в сторону и посмотрел на пса, который приподнял голову, услышав недовольный голос хозяина.
Старик откинул подгоревший блин в мусорное ведро. Михай опустил второе ухо на морду и зажмурил глаза. Сквозь ажурную занавеску в дом струились косые солнечные лучи, расчертившие стремительными линиями клубы блинного чада. Мелкие пылинки еле заметно парили в тёплых потоках света.
Когда дело было сделано, старик аккуратно закрутил в блины начинку, завернул в бумагу и, уложив в коробку от печенья, вышел на улицу. Михай послушно семенил позади.
Грунтовая дорога до кладбища размокла, и Петрович шёл вдоль заполненной мутной водой колеи, огибая круглые, во всю ширь дороги лужи. Кирзовые сапоги его всё время скользили в грязи, от чего старик старался идти осторожнее. В светло-сером небе то и дело появлялись голубые прогалины. Верхушки голых берёз словно тянулись к ним, раскачиваясь на ветру и рассыпая вокруг себя стаи крикливых галок.
Могилка Валина на самом краю кладбища. Хоть и давняя, а с краю. Хоронят здесь нынче нечасто. Петрович не без труда открыл приржавевшую калитку оградки. Смахнул со скамьи отшелушившуюся старую краску, присел.
Бетонный крест, облицованный мелкой белой керамической плиткой, треснул у самого основания и обнажил ржавую, но ещё крепкую арматуру. Петрович слегка пошатал его рукой.
— Ничего. Ещё постоит. А летом подправлю в последний раз.
Старик положил коробку с блинами на облезлую серебристую вазу с барельефами траурных кистей по бокам.
Он сидел, обхватив руками колени. Его несоразмерно огромные кисти рук, покрытые вздувшимися синими венами, сцепились мощными пальцами в один тугой узел, затянутый намертво. Как и переплетающие жизнь невзгоды, слитые теперь в неразрешимый, монолитный клубок разочарований. Не по-стариковски ясные, темно-серые глаза искали что-то в плывущих по ветру облаках.
— Всё как ты любишь, Валенька. Капусточку мелко порезал. Солил несильно, — тихо произнёс Петрович, словно стесняясь, что его услышат. Но говорить хотелось. Он огляделся и, не увидев людей продолжил.
— А от сына-то весточек нет, Валюша, — вздохнул старик, — что ему наша Ивановка? Забыл уж давно и название это в большом городе. Какие ещё новости, ты спрашиваешь? Пёс наш Михай постарел, но жив ещё. Я с Божьей помощью тоже. А в мире ничего нового. Кошка у Семёновых родила пятерых. Это новость. А в остальном… Воюют вокруг нас, мать, теперь вот и сюда долетает. Недавно на станции склады взорвали. У Семёновых три окна выбило. Будь они прокляты те нелюди, что творят всё это. Ох, ты горе глубже моря.
Николай Петрович ещё раз оглянулся. Кроме развалившегося на сухой прошлогодней траве Михая вокруг не было ни души, и старик снова заговорил.
— Ты, Валенька, всё о внуке мечтала. Я тебе ещё в запрошлый раз говорил, что сынок у нашего Андрюхи родился. Яромиром назвали. А в честь кого, я так и не понял. Уже третий год пошёл, а так и не привезли его в Ивановку ни разу. Сам Андрей разок был, проездом, да только один, без семьи. Наверное, мне и не видать его уже. Что поделать?
Я вообще думаю, что на троицу и мне пора уж к тебе. Вот и рубашечку собрал, и костюм. Да и соседу Прокопьеву все распоряжения дал ещё осенью. Пусть дом в целости Андрюхе передаст, как тот приедет, а курятник по своему усмотрению использует. Он хороший мужик, Прокопьев. Ты же помнишь? Правда, пить больше стал, но в здравом уме пока. Ох, ты горе глубже моря. А кому ещё? Тут уж и некому больше поручить.
Со стороны станции снова пять раз подряд отгрохотало.
— Ещё вот девка одна беспутная приходила ко мне недавно. Говорит якобы нашего младшего, непутёвого, Серёги, жена гражданская. Да ещё с пацанёнком на руках. Сказала, что от Серёги родила. Я прогнал. Серёгу-то уж год, как поездом переехало, а она твердит, что жила с ним до этого. Тоже в депо работала, вроде как. Чёрт бы их всех подрал алкоголиков. Я вот прогнал тогда. А теперь думаю — может, зря?
Теплый ветер шевелил редкие седые волосы на висках старика. Петрович прислушался. Где-то далеко у станции раздался тепловозный гудок.
— Ну а ты, Михай, что думаешь? — повернулся Петрович к собаке, — Серёгино дитё или врёт девка? Заполучить с меня что-то хочет? Хотя, что с меня получишь? Дом на Андрея отписан. Имущество — хлам один. Пенсия вся на лекарства уходит. Так что и взять нечего. Может, не врёт всё же. А я выгнал.
Петрович распаковал коробку с блинами, отпил берёзового сока и, поставив бутылку обратно, стал неторопливо пережёвывать своё кулинарное творение.
— Один съем, Валюша, остальные тебе тут положу.
Старик прекрасно понимал, что каждый раз оставляет свою снедь на съедение птицам, но душа его просила совершения этого действа. Требовала этой пусть и бессмысленной теперь заботы о родном человеке, который вопреки всем законам природы оставался для него жив.
Петрович частенько говорил с Валентиной вслух. Иногда эти монологи спасали от тоски в глухом прямоугольнике стен.
— А помнишь, Валенька, белый пароход? Тот, на который нам путёвку от профсоюза шахты дали после свадьбы.
Николай Петрович вспомнил начищенную, сверкающую на солнце палубу. Развивающееся на ветру Валино ситцевое платье в горошек и бурлящую пеной белоснежную полоску за кармой теплохода, уходящую в бирюзовую даль. Это было одно из немногих светлых воспоминаний его жизни. Оно приходило на память в самые тяжёлые моменты, просачиваясь сквозь сплошную угольную пыль и скрежет вагонеток, заполнивших его судьбу в три нормы. Наверное, в этой угольной пыли, да в перестроечной голодухе и упустили они с Валентиной младшего сына Сергея. Не выучился толком, выпивал, работал в депо подсобным рабочим. Там и погиб по пьянке. Старший Андрюха, оказался пошустрее, уехал в Питер, устроился на хорошее производство, женился и после смерти матери приезжал в Ивановку всего раза три-четыре.
Петрович достал папиросу и чиркнул спичкой об истёртый помятый коробок. Мелькнувшее в этот момент крошечное пламя тут же погасло от резкого толчка. В стороне железнодорожного узла что-то ухнуло, Петровича тряхнуло, словно земля сместилась под ним в сторону на полсапога. Коробок спичек выпал из рук. Бутылка с берёзовым соком покатилась в сторону, чуть качнулся бетонный крест, и стаи галок поднялись с криком в небо.
— Мерзавцы, — прошептал старик, — Опять обстрел, — и, подняв с земли коробок, всё же прикурил.
Со стороны станции поднимался столб чёрного дыма.
***
Вечером в окно Петровича постучали. Старик вздрогнул от неожиданного, слегка дребезжащего звука. Нечасто в последнее время наведывались к нему гости.
— Кто? — сухо спросил старик, не испытывая особой радости от встречи с непрошенным визитёром.
— Это Варя. Я приходила к Вам как-то. Подруга Сергея. Мне нужно поговорить с Вами. Пожалуйста, выслушайте меня.
— Ну, зайди погутарим, — Петрович отодвинул засов и впустил гостью, вошедшую с волной холодного весеннего воздуха. Она тяжело дышала от быстрой ходьбы. Лицо её выглядело осунувшимся, а макияж крикливым и неуместным. На руках Вари спал мальчишка полутора-двух лет.
— Я знаю, Вы мне в прошлый раз не поверили. И не надо — не верьте. Просто мне теперь больше некуда идти, кроме Вас. Общежитие железнодорожное сгорело сегодня. Оно как раз рядом со складами было, по которым ударили. Нас в школе расселили, но там холодно, а у меня Сашка болеет. Можно пока к Вам? Вы же дедушка наш.
— Какой я вам дедушка? Это ещё бабка надвое сказала. Но раз идти некуда, так поживи, мне не жалко. Только чтобы алкоголя здесь на пушечный выстрел не было. И мужиков тоже. У меня тут не бордель.
— Хорошо же Вы обо мне думаете, — в голосе Вари отчётливо слышалась обида. Она отвернулась в сторону и торопливо раздела уснувшего на руках Сашку.
Старику стало неловко. «Что набросился на девку? Пьёт, не пьёт, что её судить. Сынок-то мой Серёга, чем лучше был?» — подумал Петрович, — «Он тоже, считай, без отца вырос, пока я на шахте вкалывал».
Варя по-хозяйски уложила Сашку в старое покосившееся кресло и накрыла своей курткой. Скинув с головы платок, высвободила волосы и принялась распаковывать наспех собранную сумку. Только теперь старик заметил худобу и молодость гостьи. «Запуталась, бедолажка, а тут ещё обстрелы эти. Ей бы мужика надёжного, а не Серёгу моего беспутного найти надо было» — подумал Петрович и почувствовал, что больше не испытывает неприязни или настороженности по отношению к Варе.
— Родня-то у тебя есть или сирота? — спросил старик, присев на подоконник к приоткрытой форточке и доставая папиросу.
— Есть. Но считай сирота.
— Это как же?
— А так, — строго ответила Варя, — на западном берегу все. Откуда по нам десятый год стреляют. Братец мой тоже там служит, чтоб ему пусто было, фашисту.
Варя вынимала из сумки смятую в спешке детскую одежду, и Петрович ощутил неприятный запах гари.
— Сама-то ты как у нас оказалась?
— Сразу после школы в медучилище приехала, потом осталась в фельдшерском пункте в Ильичёво работать. А когда закрыли его, то на железнодорожный узел пошла в ПЧ-14. Тогда уж и переход на ту сторону закрыли. Матери звонила, но она не хочет и говорить со мной теперь. Мол, я предала их, осталась в России. А батьки у меня и отродясь не было.
— Ох, ты горе глубже моря.
— Вы форточку прикройте, пожалуйста. Говорю же, Сашка у меня болеет.
Старик прикрыл форточку и почувствовал какое-то давно забытое ощущение человеческого тепла в доме. Тепла не в градусах по Цельсию, а неуловимого добра на душе. Именно оттого, что в его, Николая Петровича доме, нужно теперь закрывать форточку, потому что кому-то нездоровится. И, закрывая эту форточку, он машинально проявляет нечто сродни той заботе, с которой недавно пёк блины, оставленные на кладбище. Только теперь это приобретает ещё и практический смысл.
— Ты вот здесь на диване ложись, к ребёнку поближе. Одеяло в верхнем ящике комода выбери. А я на кухне лягу.
— Вы скажите, что по хозяйству надо, я помогу. Не смотрите, что худенькая, я в деревне выросла, работящая.
— Документы у тебя какие-нибудь есть, работящая?
— Документов нема, всё в общежитии сгорело. Теперь восстанавливать надо.
— Плохо это, Варя. Завтра же в администрацию пойди. Без документов никак нельзя.
— Пойду, Николай Петрович. Обязательно пойду.
На следующий день старик истопил баню. Чистый четверг как-никак. Ещё со времён работы на шахте он стал воспринимать баню, как некий очистительный ритуал, смывающий всё лишнее не только с тела, но и с души. В трудные дни своей жизни, когда требовалось крепко обдумать непростое решение или успокоить тревогу, Николай Петрович всегда топил баню. А подумать было о чём и в этот раз.
Ещё с момента первого появления Вари старик не исключал, что девка всё-таки не врёт. А тогда, страшно сказать, у него появился внук. Шутка ли? Теперь, после пожара и прихода Вари, он ещё больше мучался сомнениями. Распарившись до красна и обернувшись простынёй, Петрович вылез на узкое банное крылечко. Лежавший возле ступенек Михай приподнялся, потянулся и дружелюбно завилял хвостом.
— Что думаешь, Михайка? — обратился Николай Петрович к собаке. Старик любил разговаривать с псом, будучи в хорошем настроении, а баня к этому располагала.
— Михай чуть склонил чёрную голову набок и внимательно посмотрел на хозяина, словно уточняя смысл вопроса.
— Ну, допустим, аферистка она. Положим, выпивоха, и дитё неизвестно где нагуляла. И что теперь? Что ж я не человек что ли? На Руси погорельцев всегда принимали. Будет безобразничать, так и выгнать никогда не поздно. А если не врёт? Узнать бы толком где.
В пятницу Николай Петрович поехал на весь день в райцентр за продуктами, попутно надеясь встретить кого-нибудь из знакомых железнодорожников, расспросить про Варю. Расспросы эти ни к чему толком не привели, а вот накупить со скидкой макарон и консервов Петровичу повезло. Вернувшись домой, он не застал Варю. Не появилась она и когда стемнело. К полуночи Николая Петровича охватила тревога. Неприятная мысль внезапно ухватила старика цепкой хваткой. Он открыл сервант и, отодвинув пыльные книги, заглянул в старую медную пепельницу с тяжёлой крышкой. Пенсия, хранившаяся в этом укромном уголке, была на месте. Потускневшее Валино обручальное кольцо тоже. На душе отлегло.
«Видать, просто загуляла девка. Нехорошо, конечно, малого жаль», — подумал Петрович и почувствовал нежность к этому беззащитному малышу, родившемуся у непутёвой матери непонятно от кого, да ещё и в такое время, и в таком месте, где что ни день, то обстрел да пожар.
Николай Петрович вспомнил о неприятном запахе гари от скомканных Вариных вещей.
— Постирать-то не догадалась, лентяйка. Ох, ты горе глубже моря. А ещё говорит — работящая, — произнёс вслух Петрович, — замочить бы хоть в порошке эту грязь.
Старик подошёл к большой клетчатой сумке и вынул пару тряпок, лежавших на поверхности. Небольшая пластиковая папка с бумагами шлёпнулась ему под ноги. Подняв её, чтобы вернуть на место, старик невольно увидел первый лист. «Свидетельство о рождении». В графе «отец» стоял короткий мёртвый прочерк.
— Обманула, стерва, — вырвалось у Петровича, — документы-то все на месте. И не Серёги моего покойного сын, значит. Вернётся — выгоню к чёртовой матери.
Вмиг тело Николая Петровича охватила усталость. Как после долгой работы в забое все конечности разом загудели. В душе нарастала тяжёлая обида. И не так обиден был обман. Его Петрович в жизни пережил не раз. Обидно было распрощаться с робкой надеждой, что всё-таки в доме появилась родная кровь, а значит, и последний отрезок жизни мог обрести смысл.
Николай Петрович, не раздеваясь, завалился на кровать. Он долго не мог уснуть, а когда ненадолго проваливался в сон, ему казалось, что он один остался в забое. Лежит в длинной, бесконечной штольне, из которой нет выхода. Просыпаясь, он понимал, что это сон, но окружающая его темнота и низкий потолок избы мало чем отличались от темноты обесточенной аварийной шахты.
— Выгоню, как только вернётся, — повторял старик то ли вслух, то ли во сне.
Под утро послышались шаги, хлопнула дверь, и Петрович услышал Варин голос. Она неразборчиво шептала что-то малышу, чертыхалась на погоду, пыталась затянуть песню и явно была пьяна. Через мгновение старик почувствовал сильный, сладковато-едкий запах алкоголя. Ещё несколько минут Варя гремела кастрюлями, потом всё мгновенно затихло, и только шум ветра за окном давал понять, что всё это не сон, а новая реальность, с которой Петровичу придётся считаться.
Как только рассвело, старик поднялся и засобирался в храм. Невольно он поймал себя на мысли, что старается ступать тихо, чтобы не разбудить Варю и Сашку. От этого ему на секунду стало легче. Но как только Петрович вышел на улицу, чувство обиды снова завладело им.
«Вернусь со службы и выставлю её ко всем чертям. Помереть не дадут спокойно, — думал Петрович, — что ж за судьба такая мне под конец жизни? Как Валюша ушла, так всё в жизни и посыпалось. И дома от снарядов рушатся, и душа от неведомого разлада истерзалась. За детей больно, четыре стены давят одиночеством, а тут ещё эта пьянь на мою голову. Выгоню. Не даст она мне покоя. Если её оставить, завтра здесь, в нашем с Валей доме не только разруха будет, но и ещё распутство».
Вновь старик шагал вдоль заполненной водой дорожной колеи.
«Надо у отца Владимира в храме совета спросить, — думал он, — старый протоиерей — человек мудрый, образованный. Как он скажет, так и сделаю».
Когда Петрович подошёл к храму, служба должна была уже идти. Старик почувствовал себя немного неловко, что, встав загодя, не поспел к самому началу. На удивление, литургия не шла. Народ перешёптывался, ставили свечи, по толпе прихожан катился пугливый ропот. В дальнем углу кто-то завыл, как по покойнику.
— Случилось, что ли, в райцентре что-то? — Спросил Петрович, встретившись глазами со знакомой женщиной из Ильичёво.
— Отца Владимира вчера осколком убило! Господи, беда какая! — отозвалась прихожанка.
— Так это, как же мы теперь? — не найдя что сказать, произнёс Николай Петрович в замешательстве.
— А так. Без Батюшки служить будут. Говорят, молодого священника прислали из города, уже облачается, скоро начнут.
И снова темнота обесточенной аварийной штольни простиралась перед стариком. В ней тонули звуки, не хватало воздуха, и не было товарищей. Только мрак, удушливая угольная пыль, иссушающая лёгкие, и лишь где-то на поверхности по-прежнему ухала артиллерия.
Петрович не помнил, как вернулся назад. Тяжёлое забытьё оставило его лишь в родном дворе. Войдя во двор, Николай Петрович увидел колышущиеся на бельевой верёвке, выстиранные белые детские носочки. Что-то резануло по сердцу. Старик остановился посреди двора. Он никак не мог понять, что за ощущение нахлынуло из глубины его памяти. Силясь вспомнить, он вдруг предельно ясно увидел давнюю весну, когда точно так же развивались на ветру носочки его маленьких сыновей. Только дом был тогда, как будто чуть повыше, а верёвка шла точно так же, к бане. Словно сейчас выйдет на крыльцо Валя и, улыбаясь, протянет свежее полотенце, чтоб умылся после шахты. Но шли минуты, а на крыльце было предательски пусто.
Петрович поднялся по ступенькам и шагнул в дом. В тишине под его сапогом скрипнула половица. Старику показалось, что скрипнула она в этот раз более громко и протяжно, чем обычно. Затем звук повторился несмотря на то, что Петрович не двигался. Оглянувшись, он увидел Варю. Она, закрыв лицо руками, вздрагивала худым, как будто вмиг ещё более усохшим телом. Прижимая ладони к губам, Варя пыталась заглушить рыдания. Сашка мирно спал рядом. На столе лежал злополучный пластиковый конверт с документами.
— Ну что ты? Не надо, — Петрович решительно не знал, что ему сказать. Он давно забыл, что говорят в таких случаях, и растерялся, но глаза его всё ещё светились тем необыкновенным весенним теплом, которое охватило его во дворе.
— Простите меня, Николай Петрович! Простите! — Варя подняла взгляд и умоляюще посмотрела на старика заплаканными блестящими глазами.
— Ох, ты горе глубже моря, — смутился старик, шаря в карманах в поиске папирос, — все мы грешны, дочка. Все — не ангелы. Ты только, меня слушайся, и не пропадём. Слышишь? Не пропадём!
Старик вытащил из кармана папиросы и дрожащей рукой попытался вытряхнуть из пачки одну, но рассыпал, и несколько штук выпали на пол. Варя не выдержала и зарыдала в голос. В этот момент проснулся Сашка. Он присел на кровати и удивлённо захлопал глазёнками.
Петрович нагнулся было поднять папиросы, но словно одумавшись, резко выпрямился и, шагнув к Сашке, поднял его на руки.
— Внук проснулся, — заявил громко Николай Петрович, подбрасывая Сашку крепкими, ещё не до конца растерявшими силу, шахтёрскими руками.
Варя перестала плакать и с удивлением смотрела то на сына, то на старика.
— Что, Сашок, проголодался, небось? Сейчас мы с тобой кашу сварим. Мы такую кашу сварим, тебе и не снилось! Ох, какую кашу мы с тобой сварим, Сашка…
— За окном по-прежнему гнулись на тёплом ветру ветви берёз, разбрасывая во все стороны стаи кричащих галок. И лишь где-то далеко снова методично ухала артиллерия.
(продолжение следует)
