Воспоминания
(продолжение)
Глава 5
Лошади — с самого начала
Прелюдия
Лошади — как помню с детского садика — это моё всё!
— Татьяна, запрещаю тебе ходить на конюшню! Не ровён час зашибут или упадёшь с лошади, разобьёшься. — Строго-ласковые глаза бабушки, родное обеспокоенное лицо и убивающие меня слова…
Это штрихи из детства. Бабушка, родной мой человек! Ну почему не поняла, что лошади — это моя жизнь? Приходилось нарушать её периодические запреты тайными посещениями конюшни стекольного завода вечером, «под замок». Забравшись через узкое длинное окно, в темноте на ощупь пробиралась по коридору к любимцам: Герою, Мальчику, Сиротке, Милке, Чайкалу, Моряку, Быстрой, Весёлому... Совала им горбушки, рыдала от невозможности приходить открыто. Перед бабушкой утаивала истину, хитрила, а на сующих всюду свой нос людей обижалась несказанно.
— Татьяна, опять у лошадей была?! Мне передали. Сохрани Бог, зашибут… Что матери с отцом скажу? Выбирай: чтоб духу конюшней от тебя не было или соберу твои манатки и — к родителям езжай!
Любящие глаза бабушки — в слезах, лицо встревожено, горькие слова: запрещаю, не разрешаю, не смей… Такие сцены неизменно повторялись после того, когда «добрые люди» видели меня на конюшне или где-то проезжавшей на лошадке и рассказывали об этом бабушке.
Как самое страшное наказание воспринимала я даже намёк на «ссылку» к родителям. В гости — пожалуйста, но только не насовсем!!! Хотя и в достатке семья с моими младшими сестрой и братом жила в Башкирии, в большущем асфальтированном посёлке нефтяников, в трёхкомнатной квартире кирпичного дома со всеми удобствами. Необъяснимым холодом обдавало меня это каменное жилье, к тому же будто птичье — высоко, на втором этаже, с балконом. Имели родители урожайный садовый участок с застеклённой теплицей до которого надо было топать аж целых пять километров. Праздником было, когда отец подвозил нас туда на «Волге», с очень любимым мною летящим оленем на капоте. Сожалела только, что он был не конь… Но всё-таки — быстроногое животное!
Детские ясли, ясельки
Бабушке на воспитание родители отдали меня малюткой. Причину мне объяснили, когда подросла: мол, климат не подходил в Прикарпатье, где тогда отец-геолог добывал нефть, и врачи посоветовали отправить дочку на её родину — в сосновые леса… В «карпатские» гости бабушка, учительница, возила меня каждый год. Я восторгалась зелёно-облачными горами, припадала к забору, на плацу за которым всадники-пограничники проходили выучку в рубке лозы, преодолении препятствий, выездке лошадей. Прямо как в любимом с выхода на экран в 1950 году фильме «Застава в горах»!
Так продолжалось до десяти моих лет, пока нефтяник в 1957-м не сменил место работы, увезя семью в Башкирию.
А в Кужерах…
— Бабушка, миленькая, не носи меня в ясельки! — умоляла я. Непонятно, почему мне туда не хотелось.
— А с кем же ты будешь дома?
— С тобой!
— Я работаю.
— С дедой!
— Он болеет.
— Ну тогда с Жёей (Зоя Шашкова — приёмная дочь моих дедушки и бабушки).
— Она учится в школе...
Помню удивительный, сладковато-пряный, уютный, тёплый запах ДЕТСКИХ ЯСЛЕЙ. Наверное, смешанный с хвойным духом, он неповторим; нигде более не вдыхала такого «букета». Ни игровой площадки, ни лужайки рядом с яслями: кругом песок, разноцветные блестящие стекляшки в нём — издержки производства стекольного завода, деревянный тротуар да пологий спуск к светлой речке Кужерке, развилисто впадающей в продолговатое озеро.
По его форме и название посёлка Кужеры. В переводе с марийского: «куж» — длинный, долгий, «ер» — озеро. Идёшь к реченьке и озеру мимо яселек — глухой забор территории стекольного завода справа и картофельные огороды слева… Внизу трепещет прозрачная реченька-речонка с песчаным твердым дном и разноцветной галькой к бережку, с юркими мальками-пескариками, с нешироким деревянным мостом и просторным длинным озером аж до другого основного дорожного моста — через ту же речку, вытекающую из озера. Налево по нему поедешь, на песчаную «Гору» и далее, минуя три Кульбашинских лесных озера, — попадёшь в татарскую деревню Кульбаш, а далее — в Коркатово с развилкой на Октябрьский с Шелангером и хоть до Йошкар-Олы либо — на райцентр Морки, Шоруньжу, Киров… А если вправо, то — на Сотнур и дальше, дальше, дальше... — Волжск, Зеленодольск и до самой старинной, горделивой белокаменной Казани.
Садик
После яслей был незабываемый детский сад с ненавистным «тихим часом».
В ДЕТСКОМ САДУ гораздо просторнее, чем в яслях. Во дворе — огороженная песочница, гладкая деревянная горка с перильцами, качели обычные и «лодки», цветочные клумбы по бокам дорожек. Но деревца посадили много позднее моего детсадовского периода.
Ярким воспоминанием остаётся, что изредка воспитатели водили нас порезвиться на «беленький песочек» — на гору, из которой возили на лошадях песок для гуты (Прим.ред. — гу́та — устаревшее слово, которое означало «стеклоплавильный завод», «помещение со стеклоплавильной печью»). Навсегда запечатлелось в памяти, как буланый конёк, напрягая все силы, медленно тащит воз с песком из горы: зимой и летом — на санях! Это был Сынок — основной «песковоз». Он был очень строг, даже зол, и я все годы избегала подходить к нему. По-видимому, изнурительная, однообразная, тяжеленная работа не добром повлияла на его характер…
Почему-то, имея под боком замечательный сосновый лес, в него нас, детсадовцев, почти не водили; не особенно знакомили и с травами, цветами...
Большинство детей не любили «тихий час». Прокидаемся всё отведённое для сна время подушками — нас лишают полдника. И мы, сидя в раскачку на своих холщёвых кроватках-ходулях, канючим:
— Катериновна Семёновна-а-а, прости-и-ите нас! Мы бо-ольше так де-е-лать не бу-у-удем! (Это взывание-завывание было обращено к Екатерине Семёновне Ларионовой, заведующей детским садом)
А «прилежные» детки уплетают полдник за столиками в уголке общей игровой комнаты: мы видим их в проём открытой двери из спальни. Но мы наказаны и всё канючим, вымаливаем прощение.
Помню, как в солнечный мартовский день нас, катающихся на горке, быстренько собрали, привели в детсадовский зал, усадили на стульчики. Все воспитатели сгрудились у динамика. Чёткий размеренный голос диктора из Москвы сообщил о смерти товарища Сталина. Это было 5 марта 1953 года. Мы, ребятня, молчали, глазели на взрослых. Воспитательница нашей старшей группы Тамара Николаевна плакала…
Отрадой мне было, когда за мной бабушка не заходила, а заезжала, чтобы взять из детсада домой. Такая оказия случалась благодаря кому-нибудь из прибывших на совещание в районо (районный отдел народного образования) директоров школ, в санях или на телеге, смотря по времени года. Блаженство, если взрослые позволят хотя бы просто подержаться за вожжи, нередко даже не тесмяные, а верёвочные — от бедолажьей бедности деревень. А уж если доверят править лошадкой самостоятельно — тут просто на седьмом небе!
…С замиранием сердца я всякий раз выскакивала из дома, лишь во двор въедет подвода. К кому?! Кто?! Что за лошадка?..
На наши огороды выходила стена милицейской конюшни — цепляясь за щели в брёвнах и гвозди, дотягивалась до решётки окна и разглядывала лошадей, особенно тонконогую вороную красавицу, наблюдала за ними. Становясь год от года старше, бродила без устали по улицам-дорогам посёлка, изучала конские следы, по отпечаткам находила лошадей, подкармливала, привязанных хозяевами, сенцом или травой. И грезила, грезила, грезила странствиями на лошади, и даже воображала себя… — лошадью.
Часто вспоминаются и постоянно навещают в снах то детский сад, то ясельки, а более всего — замечательно интересные, вдохновляющие, полные впечатлений и поездок одиннадцать ступенек-классов в Кужерской средней школе. (В 2018 году ей исполнилось 150 лет! Но, увы, школа в XXI веке из средней обращена в 9-летку: то есть — основная общеобразовательная, ООШ). А также — Казанский университет и Казань с ипподромом на улице Павлюхина, 112, а затем — и Центральный Московский ипподром на Беговой...
Отступление, широкое лирическое
Впечатляли меня в детсадовские годы лошадки кужерских промышленных предприятий. А также местные коневоды — это колхозники из татарского села Кульбаш, в шести километрах от нас. А ещё частенько в Кужеры приезжала в легком тарантасе учительница-языковед и бабушкина приятельница Татьяна Сергеевна Чавайн, дочь классика марийской литературы Сергея Чавайна, жившая на родине отца. Привозил её муж, председатель тамошнего колхоза. Вот уж мне раздолье было — вдоволь накататься и покормить сеном лошадку, пока гости в доме угощались… Давненько их деревня получила название от имени знаменитого писателя, автора романа «Элнет». Но побывала я после школьных лет в Чавайнуре — лишь в 2005 году, с дочерью Машей и годовалым внучком Мишей. В доме писателя — мемориальный музей с экспозицией окрестностей и природы родного края. Всё знакомо и дорого — до мелочей!..
В 2005-м, по приезде в Кужеры, немного погостили у Нины Светлаковой, сестры моей одноклассницы Гали, у бывших соседей — Нелли с Иваном Алексеевых, что заняли нашу с бабушкой квартиру сразу по её переезде в конце лета 1967 года в Башкирию к моей матери. Я же в то время была казанской студенткой на пороге пятого курса и в ус не дула, что «продула» кужерскую квартиру… Дом-то и по сей день жив.
Было в кужерский приезд начала Миллениума у меня намерение дом купить у бывшей работницы столовой Эльвиры, хорошо знавшей нас с бабушкой. Но что-то не состыковалось у неё с документами на жильё. Увезли мы Эльвиру на своём вишнёвом «Жигулёнке» в Казань к детям для поправок или выправок бумаг. Сами в её доме ещё малость пожили, пригляделись, покумекали и… отказались приобрести его. В Шоруньжу, километров за 60-70 от Кужер поехали счастья «лошадиного» искать, там конеферма… Тоже с месяцок приглядывались, как бы работая-развлекаясь, и тоже не пошли на убожество да ещё и перевозку своих лошадей туда — повергнуть в искушение местных конокрадов…
Побывали в Кужерах в 2009-м, также втроём, но уже на красном автомобиле «Форд Фьюжн». Леса кругом всё вырубают и вырубают, вывозят громадными «авто-поездами»… Встретились с одноклассницами Флорой и Зиной в Волжске. Зинаида лишь увидела нас с Марией, идущих к её дому от машины, выскочила, вгляделась и давай причитать, смеясь:
— Копеечка! Ну, прям копеечка, один в один!
Закружились, задохнулись в тесных объятиях: сорок лет не виделись…
На 1 мая ездили через Морской Глаз (Шарибоксад) с Флорентиной и Зиной, их внучками в Кужеры, два дня праздновали там встречу. Пели под уже тёплым праздничным солнцем втроём во весь голос: «Кипучая, могучая, никем непобедимая, страна моя, Москва моя! Ты — самая любимая…»
И ещё раз, в 2011-м, также на «Форде Фьюжн», ездили из Волжска с Флорой и её приёмной внучкой Лаурой на Илеть купаться и в Кужеры за душистой, из соснового леса, земляникой. Это — перед незабываемой поездкой в знойную Самару.
Спасала в этом городе матушка-Волга с шикарным песчаным пляжем вблизи дома, где гостили у Марии Цурупы, дочери кужерского заводского фельдшера Василия Антоновича Белоногова. Пошла она в профессию по стопам отца — врач-терапевт.
А уж Василия-то Антоновича бабушка моя просто боготворила: отличный диагност и лекарь! Он, помню, и вывихнутую на катании с горки правую кисть мне вправил, и фурункул на щеке в самую пору вскрыл — вспоминаю, как почти потеряла сознание и обессилела сразу… На лице, ведь, — мозг рядышком. Бывало, температура поднимется — опять к Василию Антоновичу, благо, амбулатория при заводе недалеко от нашего дома, а к врачам на так называемую Гору в поликлинику или больницу уж больно далеко бежать…
Переболела я всеми основными детскими болезнями: без конца простуды, а также корь, ветрянка, скарлатина, воспаление лёгких. Когда температура зашкаливала за 40 градусов, впадала в беспамятство и бредила. И всё-то одно и то же: надвигается и падает, падает на меня шкаф платяной в моей комнате, падает, но как-то аккуратно, не придавливает, а во рту будто железо вставили вместо зубов, и они никак не совпадают в челюстях, и выпирают наружу, и мешают, мешают, и никак не освободиться… А вот откуда у меня, до 14 лет не видавшей наяву ипподрома, возникал в жару-бреду ипподромный сюжет — не могу объяснить и до сих пор. Будто бегут рысаки в качалках да с наездниками по эллипсу и на повороте заваливаются направо, всё направо на наружную бровку и даже за неё, уходя с круга. И опять, опять сюжет повторяется с начала. Методично, изнуряюще, до вкуса металла во рту…
Тяжёлые были болезни, слабость жуткую помню после выздоровления. А в 1957 году меня, десятилетнюю, накрыл страшный Гонконгский грипп. Помню бред, кровь из носоглотки в горло и свой рефрен с каждым глотком: «Кровь! Кровь…». Как выкарабкалась только?!. Не бесследно. С той поры остался хронический бронхит. Видно, постоянное преодоление его через спорт, в том числе «холодный» лыжный, с соревнованиями, свежий сосновый воздух в детстве, ежедневная физическая работа и движение всю жизнь — всё это подарило мне «планку»: уже за семьдесят три. И сердечное, правильное лечение больных фельдшером В. А. Белоноговым, кужерскими врачами конца 40-х и в 50-60-х сотворило своё благое дело!
Однако я углубилась на шесть-семь десятков лет в ХХ век. Сегодня, в веке XXI, что-то не найду, о ком так могла бы отозваться…
Впрочем, от болезней — снова к путешествию в 2011-м. Покинули Самару — и с неизбежными дорожными приключениями на своём блестящем красном «Форде фьюжн» — в Казань на пару-тройку деньков. Побывали в беговой день, 8 июля, на новом современном ипподроме, возведённом как дворец на месте старого аэропорта с близким к нему нашим студенческим общежитием в 60-х на улице Красные Позиции… Главный зоотехник ипподрома, мой приятель-конник со студенческих времён Рашит Валиахметович Хабибуллин, сделал нам с Машей и Мишей обзорную экскурсию. Встретились и с Мстиславом Поливановым, преподавателем химико-технологического и главным судьёй ипподрома: увлечён рысистым спортом с конца 50-х. Постарел… На светлых просторных конюшнях — знакомые по юности наездники: казанцы Рафаэл с Ларисой Абзаловы, переехавший из Москвы мастер призовой езды Пётр Макаров с женой-зоотехником Оксаной Пипелиной из подмосковного городка Видное. До-воль-ны-е казанской жизнью! А я, довольная, вручила им по своей первой литературно-художественной книге «Зимняя радуга», в которой они, каждый, найдут интересные для себя страницы...
После бурных казанских встреч, с моей ровесницей Надюшкой Поповой (давно уже Кривошеевой), — опять в Кужеры и купаться на Илеть! Да на несколько дней! В её отчем доме, у гостеприимной сестры Нины, безмятежно расположились; у второй сестры, Риммы, в гостях побывали. Гостеприимны, хлебосольны кужерцы! И родные по духу. Вот оно — недавнее, за полста лет незабвенное и… невозвратное.
А в 50-60-х — явью было и само собой разумеющимся…
«Школьные годы чудесные…», как и всё в НАШЕМ посёлке
ШКОЛА с первого сентября 1953-го сразу покорила отсутствием «тихого часа», неполным дневным пребыванием в ней. В начальных-то классах — и вовсе по три-четыре урока! Первая учительница, Нина Александровна Винокурова, неизменно в моей памяти и благодарности — за доброту и строгость, тонкий подход к детворе и накрепко переданные нам знания.
Начальная школа была одноэтажной, бревенчатой, с большим актовым залом; отопление печное, классы уютные. Учеников было много: нас в первом «А» было до тридцати, а затем дошло до 44-х, по-моему, в третьем классе, когда влились дети из детского дома и ближайших деревень. Ребята и девчата с лесоучастка Красная Горка — за полтора километра, из татарской деревни Кульбаш, что вчетверо дальше, и кужерские... В классе тесно; и в коридоре на переменах толчея; можно услышать речь на трёх языках, но русский преобладал. А какие красивые слова: «Элнет», что в переводе с марийского означает Илеть, а на татарском — «Илнэт», или Волга — «Идель»… Дружно, весело учились: мари, русские, татары!
Любопытно совпадение, что моя подруга Ира Фёдорова, дочь преподавателя биологии Зои Михайловны, брюнетки с обжигающими чёрными глазами, на мой взгляд, самой красивой учительницы в школе, четырьмя годами позже меня также пришла в первый класс к первой своей учительнице — «нашей» Нине Александровне. Спустя полвека Ирина Ивановна, уже Мельникова, организовала замену ветхого памятника на могиле первой Учительницы, призвав на помощь нас, её учеников, разыскала близнецов Винокуровых Адольфа и Рудольфа (сыновья Нины Александровны и Анатолия Ивановича, серебряные медалисты Кужерской средней школы, выпускники Казанского авиационного института и давно уже жители Воронежа и Днепропетровска). Они-то и передали необходимую сумму через нашу общую землячку Ольгу (Лялю) Иванову-Никитину. Общими усилиями новый памятник был установлен осенью 2017 года.
…В старших классах ряды наши редели: многие после восьмого поступали в профтехучилища. В 10-11 классах мы учились «числом 13». Кто же счастливчики этого «колдовского числа»? Кроме меня — Зина Листвина, Галя Светлакова, Аля Аркатова, Флора Швецова, Тамара Меркушева, Валя Чегаева, Рая Бутенинна, Петя Батуев, Юра Матрёничев, Слава Жижин, Валера Аркатов, Рашид Габдуллин. Учеников же годом старше нас — и вовсе семеро: Ася Закирова, Галя Машаева, Юра Троицкий, Вова Кудрин, Миша Светлаков, Саша Анисимов, Тахир Хисматуллин.
Красива и строга была наша школьная форма: коричневые платья с белыми нашивными воротничками и манжетами, чёрные, а по праздникам белые фартучки и белые бантики в косах. Просто и со вкусом! Форма мальчиков ничем не выделялась: костюм как костюм, даже без жилета. На школьные вечера, кроме новогоднего «бала-маскарада», тоже приходили в школьной форме. Так до 9-10 класса, когда учителя даже на невысокий каблучок обуви своих учениц стали смотреть «сквозь пальцы». Значит, мы уже повзрослели!
Было чем заняться и после занятий. Во внеурочное время в школе — кружки: юных кролиководов, гимнастики (занималась сама и вела как инструктор группу начальных классов), баскетбольный — неизменный капитан команды, лыжный, легкоатлетический.
В конюшнях стекольного завода, промкомбината, милиции, лесничества, райпотребсоюза, больницы и даже школы — лошади: для меня, конечно! Знала всех наперечёт; многим сама клички давала. До сих пор, лет шестьдесят, храню в конвертиках пряди из грив-чёлок-хвостов самых любимых.
С поздней осени и зимой — массовый каток на озере, лыжи. Ярко помнится, как вихрем катались на «воронках», Большой и Малой, в густом сосновом бору, как скользили по лыжне к Илети и обратно, как старались на «взрослые» разряды пробежать 3, 5 или 10 километров. А уж «беленький песочек»-то на «Горе» и сама «Гора» затребованы были и зимой, и летом! И так, читаю сейчас в письмах от кужерцев, — круговорот идёт десятилетиями!!! Вот они, кужерская аура и кужерский дух: с истоков, с пелёнок.
ЗИМНИЕ ЗАБАВЫ радовали безмерно. Как только озеро покрепче «схватывало», ребятня, молодёжь уже на льду. «Снегурочки», «гаги», «ножи» — накрепко, особенной «вязью», приматывали сыромятными ремешками к валенкам да так ловко гоняли, что лёд и снег взвизгивали и били фонтанчиками. Поодиночке, парами, «паровозиком», «цепью» чертили круги, делали «ласточек», «пистолетики», создавали орущую «кучу малу»… Жгли метан (во льду — белые пробки вглубь, содержащие этот горючий газ). Ах, как красив был этот огонь в вечерней тьме, и как ухало сердце, если лёд озера чуть покачивался–прогибался или длинно трещал, не расходясь при этом «по швам»…
Ни дня — без лыж! Особенно когда озеро напрочь завалит сугробами и лёд, даже на расчищенной нами же площадке, шершавый и шероховатый. Лыжные гонки на первенство класса, школы, района — всегда празднично, красочно, волнующе. А лыжи-то на примитивных креплениях: носки валенок охвачены широкими петлями с прочными ремешками или резинкой — к пяткам. Поэтому на ходу пятки валенок, почти свободные, беспрестанно соскальзывали на сторону, притормаживая скорость. Редко, у кого были «жёсткие» крепления с ботинками. Мне посчастливилось оказаться в числе избранных как на лыжах, так и на коньках — «гагах» с чёрными ботинками. Покупал отец, спортивный сам и поощрявший тягу своих чад к спорту.
Бежали на лыжах не теперешним «коньковым» ходом, а иными скользящими: попеременным двухшажным, одновременным одношажным: огромный шаг сделаешь и — сильно толкаешься сразу двумя лыжными палками, другой ногой шагнёшь до невозможности широко и — палками… Или одновременный бесшажный! По накатанной лыжне в хороший морозец, ну, точно — летишь!!! Покататься с горок, чтоб дух захватывало, ехали в лес: за Кужерку, на Большую и Малую воронки. На спусках в них немало лыж сломано: так круты и коварны склоны. Но этого мало: делали из снега плотные насыпные трамплины — мы их называли «нырки» (наверное, от слова «нырять») — и после резкого толчка на гребне высокого нырка взмывали вверх и парили метров 7–10 в свободном полёте, кто как оттолкнётся и подпрыгнет в нужный момент. Дух захватывало!!! Не страшно было мне в одиночестве уезжать глубоко в лес и там резвиться на нырках; в голову даже не приходило о коварстве лыжни или лыж, опасных случайностях…
Любили покататься и на санках с кручи нашей Горы за озером и так же, как на лыжах, с «нырками». Особенно весёлая кутерьма затевалась, когда скатывались в сцепке по несколько санок: перекувырнётся кто — и все следом: где санки, где руки, где голова… Чудили, шалили. Например, Саша Анисимов «со товарищи» увозили с заводского конного двора сани-розвальни, затаскивали на гору, и всей оравой в них мы катили к озеру и даже выскакивали на лёд. Крутая и длинная гора была! Что получали мальчишки за «угон» потемну транспортного средства, они не рассказывали. Впрочем, отец Саши, Михаил Фалалеевич Анисимов, был директором стекольного завода...
ИСКАТЕЛЯМИ (не только приключений!) и КРАЕВЕДАМИ мы оказались отменными. Глубоко впечатлены были волшебными сказками и детективными байками, рассказами, слухами, да и политической обстановкой в мире тоже. Таинственные подземные ходы мы искали в высокой, как в детстве виделось, песчаной Горе, за озером, в том числе и на «беленьком песочке». Думали, что от стекольного завода обязательно должен идти потайной «спасательный» туннель. Как раз в сторону горы, под озером или речкой Кужеркой. А в противопожарных глубоких полосах в лесу, вблизи посёлка, и в сосновых дебрях подальше я много лет примеряла, как сделать убежище от атомной бомбы. Училась в 10-м — мир стоял «на грани»: Карибский (Кубинский) кризис в октябре 1962-го. К счастью, в критический момент в длительной Холодной войне сверхдержав возобладал разум глав государств…
Ещё дошколёнком, слушая рассказы о войне да за пением о красной кавалерии и боевых машинах, а потом ещё много лет мечтала изобрести волшебную шапку-невидимку, перемахнуть под ней в Америку к «дяде Сэму», для того чтобы убедить его никогда ни с кем не воевать и уничтожить всё оружие на Земле. Это было бы актуально и сегодня. Ведь жизнь так прекрасна!
Мы с Зиной Листвиной и Раей Бутениной превосходно знали географию земного шара благодаря… продавщице книжного магазина. Она бесплатно отдавала нам замечательные физические карты географии всех континентов. Вооружившись картами-«двойниками» Евразии, Америки, Африки или Австралии, мы буквально упивались их изучением, часами «путешествовали» по невиданным меридианам и параллелям игрой «найди...» либо «скажи, где находится»: такой-то город или страна, река, море, пустыня, горная вершина, остров, полуостров, залив, пролив и т. д… До сих пор чётко помню расположение многих десятков государств с их столицами.
Лес, окружающий посёлок, знала, как свои пять пальцев, в радиусе нескольких километров, так как много исхожено по ягоды-грибы, изъезжено на велосипеде по тропинкам и верхом на лошадях — по чащам, холмам-перелескам, бездорожью; зимой — на лыжах… Кроме того, на лесных делянках мы, младшие школьники, сажали каждый год саженцы сосенок, малюсенькие, с капустную рассаду величиной, при помощи «мечи́ков» (узкие удлинённые металлические лопаточки на Т-образных ручках). А старшие школьники перед этим убирали с делянок сушняк в кучи и жгли его под руководством работников лесничества и учителей.
Частенько пешком ходили в деревню Кульбаш за шесть километров, лесом, мимо трёх таинственных, тёмных Кульбашинских озёр, скрытых от дороги густым лесом (в одном из них даже искупалась однажды в гордом одиночестве, проверяя себя на храбрость!). По весне и осени работали «на картошке» подшефного школе колхоза «Кызыл байрак» («Красное знамя»), а летом бывали на экскурсиях по животноводству. Непременно выпрашивала у колхозных конюхов лошадь покататься верхом. Обращалась на татарском языке, как научили одноклассницы Эльвира Хисматуллина и Роза Хайруллина: «Бир мингэ ат!», то есть «Дай мне лошадь!». А покатавшись, радостная, благодарила: «Рахмэт! Зур рахмэт!». Колхозники добродушно смеялись.
Уходя или уезжая недалеко, НЕ ЗАПИРАЛИ на ключ свои квартиры и дома. Либо замок, не замыкая, просто так навесим, либо металлическую накладку просто накинем на железную петлю; в крайнем случае, такой запор ещё палочкой скрепим. Но если и запирали, то все соседи знали, кто на какое местечко ключи «прячет»…
А КОВРИКИ НАД КРОВАТЯМИ, домотканые или вышитые, — прелесть! У меня был такой: по малиновому фону крупной шерстяной гладью: в побегах зелёной-презелёной травы — три серые овечки и их ярко одетая в национальный наряд пастушка. Коврик был трофейным, из Германии: привезла его в год Победы моя тётя, Вера Михайловна Паршина-Богданова, бывшая в годы Великой Отечественной военврачом. Она дошла до Берлина. А потом их госпиталь сразу перекинули в Халхин-Гол, на Дальний Восток. Так что 9 мая 1945-го война для неё не закончилась. Коврик же этот с переездом бабушки в 1967 году к дочери (моей матери) в башкирский посёлок нефтяников Серафимовский пропал для меня навсегда...
В ДОМАХ, КВАРТИРАХ — обязательно комнатные цветы. В основном огромные тёмные фикусы, светло-зелёные берёзки, герани. Терпкий запах герани у меня до сих пор вызывает головную боль. А вот кудрявой, раскидистой на полкомнаты берёзкой в доме тёти Кати Ларионовой всегда любовалась и восхищалась. Будучи совсем крошкой, пряталась за большим деревянным вазоном с землёй, в котором берёзка росла.
В гости к тёте Кате мы с бабушкой ходили почти каждый день. Удивлялась, что из зёрнышка лимона подруга бабушки вырастила на подоконнике стройное тоненькое деревце, которое даже плодоносило! Крошечные лимоны на веточках казались «заморской диковиной». Бегонии, традесканции, «декабрята» с ярко-красными колокольчатыми цветками… Но более по душе и до сих пор кактусы шишковидные. В богатой коллекции кактусов моего двоюродного дедушки, жившего в Кужерах, меня буквально сразил один: он раскрыл свой редкий, необыкновенной нежности и красоты белый цветок именно в день рождения деда Сергея!
Квартиры и дома не были благоустроенными. Вода — из колодцев или из речушки, «удобства» — в подобии больших скворечников за хлевами, подле огородов. Для обогрева и приготовления пищи — огромные русские печи; в сильные морозы, кроме них, выручали «голландки». У нас была компактная круглая печка, занимавшая мало места, но очень жаркая. Её сделал дедушка из двух металлических бачков, один над другим; «нутро» выложил кирпичом. Помню, прибежишь с мороза, руками красными, типа гусиных лапок, обовьёшь эту печечку, прижмёшься к ней и вмиг согреешься. Частенько бабушка мыла меня, маленькую, возле этой «печечки-печурочки» в больших тазах: один — для смыва «грязи», второй — для окачивания. Хорошо помню!
БАНИ в посёлке были только при частных домах и одна общая, называемая «заводской», притуленная к озеру. Бревенчатая, с двумя отделениями, мужским и женским, с парилками и тёплыми просторными раздевалками, с чистой водой, бьющей из кранов мощными струями. Мылись в основном хозяйственным мылом, густой мыльной пеной; шампуней тогда не было. Зато качество волос было отменным. Ещё лучший эффект давало мытьё головы натуральными средствами: либо сывороткой из-под творога, либо простоквашей, либо свежим куриным яйцом. Вотрёшь в кожу головы подскорлуповое содержимое, чуток повременишь, промоешь тщательно — и волосы блестят, рассыпаются, благодарные естественной природной подпитке.
Наибольшую радость от посещения общественной бани я испытывала в так называемом «предбаннике» (теперь назвали бы холлом). Входишь — справа по ходу стойка-прилавок, где «банщик» дядя Миша нас обилечивает. Всегда с улыбкой, шутками, с настроением. А за его спиной — плакат: два светло-серых рысака в ярких венках из красных роз. Затаив дыхание, я не могла отвести глаз от них. И ещё захватывало: после баньки выпить залпом стакан сладкого морса, о чём мой стих 2011 года (с пометкой — Из детских воспоминаний):
Распарены душистою берёзою,
Из жаркой бани — на простор!
Ждал в кружках морс
гвоздикой розовой
И тихий, чистый разговор.
Напиток пенистый щекотно
«Бил» резко в нос…
И становилось отчего-то
Испившим весело до слёз.
Теперь такого морса днём с огнём не сыщешь. Мне его заменяет сладко-кисловатый и также чуть шипучий настой чайного гриба. Он покорил нас с бабушкой, а теперь и моих дочь с внуками не только приятным вкусом, но также своими фитонцидами и бодрящим действием.
Для просушки длинных мокрых волос, бывало, резко тряханёшь головой вперёд-назад несколько раз — мелкие брызги во все стороны, а после подхватишь пряди снизу головным платочком и концы завяжешь узелком в виде небольшой короны на темечке; с распущенных волос капельки воды холодят спину…
— Ты как царевна! — с трепетом услышала однажды от мальчика, который очень нравился. Он шёл мимо нашего крыльца к своим родственникам, а я сушила волосы на солнышке.
(продолжение следует)
