Плач по музыке
I
Вам, вспоминающим под зимнею звездой
Мой голос, крепнущий и в бедах, и в удачах –
Сей плач по музыке, – с ней дружен снег седой,
Но нет в нём времени для слёз её горячих,
Но нет в нём памяти о том, как голова
Кружится, – странствия порой предвосхищаю,
Когда тревожится о них созвездье Льва,
Крылами взмахивая, вьётся птичья стая –
И, укоряема и морем, и хребтом,
К воде сбегающим, как будущие люди,
Кричит, по-детски сетуя о том,
Что нет в ночи моления о чуде.
II
Зима привычнее, чем ивы на снегу –
На реках Вавилонских зазвенеть им,
Воскреснув арфами в пылающем мозгу,
Искомой вечностью, что в ссоре с Римом третьим,
Покуда музыка, пласты подняв земель
И совершая свой обряд старинный,
Уже затронет слуха колыбель,
Чтоб жизни не было в помине половинной,
Чтоб неповинная не маялась душа,
Любви наперсница, свидетельница муки, –
Баюкай, веруя, – и, горний суд верша,
Благослови стенающие звуки.
III
Будь осязаемо явление твоё
В огнях зажжённых, в окнах потаённых, –
Пусть века отразилось лезвиё
В глазах детей и в шёпоте влюблённых, –
Будь осеняема перстами Божества
В томленье странностей, где ждёт очарованье, –
Ты музыка – и, стало быть, жива,
Оправдывая сущность и названье, –
К тебе лишь слово тянется давно –
Давай с тобой взахлёб наговоримся, –
Нам встретиться с тобою суждено,
Нам ведомо, что мы не повторимся.
IV
Вот очертания напевов золотых
Какой-то звон вдали разбередили,
Чтоб сны, как бабочки, к огням слетались их
В алмазах горести и сгустках звёздной пыли,
Чтоб свечи оплывали в янтаре,
Хранители надежды и печали,
В жемчужном свете, в лунном серебре,
В наитии, измучившем вначале, –
Краса хрустальная, топаз и аметист,
Гранатовые зёрна ощущенья
И зелень замысла, где каждый возглас чист
В кристаллах воздуха и отзвуках прощенья.
V
Земля немилая чем дале, тем родней,
И небо ясное чем выше, тем дороже, –
Да будет мир желаньем долгих дней –
Твоё присутствие чем праведней, тем строже,
Сокровище, оставленное нам,
Завет неведомый, обет невыполнимый,
Довлеющим подобная волнам,
Ты, музыка, – приют неопалимый,
Ты, музыка, – пристанище моё,
И есть в тебе пространство без утайки,
Целебное дарящее питьё, –
И рвусь к тебе, к невидимой хозяйке.
VI
Фиалка флейты в дымке позовёт
И хрипота излечится гобоя, –
И заново задумается тот,
Кто смотрит, щурясь, в небо голубое, –
Как трудно мне с собой наедине! –
С тобою, музыка, вдвоём не унываем –
И, счастьем не насытившись вполне,
В иных пределах вместе побываем,
Другим неподражаемым мирам
Зрачки свои без устали даруем,
Как листья дарят осени ветрам,
Как губы тянут к женским поцелуям.
VII
Цветы растут – сиротствующий хор –
В крови гвоздик и лилиях дремоты
Лишь хризантем доверчивый укор
О будущем напомнит отчего-то, –
Забот смятенных мне ль не передать? –
Пускай ещё пичуги солнце славят! –
И, если доведётся отстрадать,
В ларце на тайном донце ключ оставят, –
Так лёгкие кружатся лепестки
Подобием весеннего клавира,
Что даже мановение руки
Почувствует родительница-лира.
VIII
По струнам ударяет царь Давид,
Восторженно пророчески вещая,
Звучит псалом, – и ангел говорит,
Участие блаженным обещая, –
Ещё минут не понят стройный ход,
А слава до того уже весома
В огне светил и токе древних вод,
Что ты её не мыслишь по-другому, –
И Книга открывается вдали –
В ней бытия оправдано горенье,
И розе Богоматери внемли –
Улыбке сотворенья и смиренья.
IХ
Ты, музыка, – стремление уйти
Туда, за близорукие границы, –
Покуда нам с тобою по пути,
Мытарства мы приемлем и зарницы, –
В который раз потерян талисман,
Надето обручальное колечко! –
Скрипичный нарастает океан,
Пред образами вспыхивает свечка, –
Не говори: разлука тяжела! –
Она беды намного тяжелее
Затем, что въявь единственной была, –
Ты дышишь всё-таки – вглядись ещё смелее!
Х
Вот, кажется, архангелы трубят, –
Настанет час – мы встанем и прозреем
Во мраке гроз, где столько лет подряд
Истерзанного тела не согреем, –
Душа-скиталица, как птица, высока –
Влекут её расправленные крылья
Туда, где плавно движется река,
К обители, что тоже стала былью, –
А сердце в трепете то к горлу подойдёт,
То в грусти мечется, ненастной и невольной,
Покуда выразит, пока переживёт
Сей плач по музыке – сей говор колокольный.
Еше недавно
I
Потянуло ли дымкой с Леванта
Или люди вокруг загорели –
Коктебельского духа Веданта
Возрождается заново в теле,
И свирелью пастушьего лета
Под навесом неспешного склона
Появляется музыка где-то,
Чтобы слушала нас Персефона.
II
А наивная мысли уловка
Никого успокоить не смеет –
И расплёснуты листья неловко,
Но они никого не жалеют,
Потому что, спеша раствориться
В этом воздухе осени ранней,
Поневоле душа загорится,
Чтобы облако стало желанней.
III
Непослушное тешится море
Охлаждением синего цвета,
Чтобы с августом спорила вскоре
Сентября затяжная примета,
Но зелёному надо настолько,
Поднырнув, на корню удержаться,
Что не странно ему и не горько,
И нельзя на него обижаться.
IV
Торопливые плачи оркестра
Желтизну на беду не накличут –
Что же птицы срываются с места,
Начиная поверхностный вычет?
И становятся в ряд музыканты,
Чтобы трубы их громче сверкали,
И погода стоит, как инфанта,
В беспредельной дали Зазеркалья.
V
О великая лепта фантастов
Да реликвии вредных теорий,
Перемирие слишком уж частых
Фанаберий и фантасмагорий,
Мемуары игры на фаготе,
О народе вопрос и Вселенной,
Чтобы кто-то держал на отлёте
Ослепительный шлейф впечатлений!
VI
О незлобивый говор долины,
Ожерелий нетронутый выбор,
Оживления клин журавлиный,
Промелькнувший, как выговор рыбам!
На театре разыгранным фарсом
По террасам страдание длится,
Словно где-то сражается с барсом,
Помавая крылами, орлица.
VII
А по лицам, что подняты к небу,
Промелькнули бы, что ли, улыбки,
Не рискуя вовне, – да и мне бы
Оказаться б извне не в убытке,
Отказаться бы мне от участья
В этом сговоре давних знакомцев,
Да на пальцах не высчитать счастья,
И скитальцы не в роли питомцев.
VIII
Точно, карие выплакав очи,
Собирается плакальщиц стая –
И бессонные выплески ночи
Ни за что ни про что я впитаю,
И с пылающим факелом яви
Прокричит предрешённая встреча,
Что теперь отшатнуться не вправе
От того, что вблизи я замечу.
IХ
И чеканная выучка взмаха
Отвечает заученным вехам,
Что отстало уж лихо от страха,
Откликаясь измученным эхом,
Что не нам на потеху эпоха
Подпихнула утехи помеху,
Но и нам убедиться неплохо
В неосознанной власти успеха.
Х
И ухабами цвета индиго,
Панагию снимая итога,
Не сморгнув, надвигается иго
И торчит на пороге чертога,
И горчить начинает немного
Непочатая благости влага,
И тревога ругает отлого
Неподкупность твердынь Кара-Дага.
ХI
И к кому обратиться нам, Боже,
В этом смутном, как сон, пантеоне,
Чтобы, судьбы людские тревожа,
Возникало, как лик на иконе,
Выражая от света дневного
До скитанья в ночи по отчизне
Постижение чуда земного, –
Продолженье даруемой жизни?
ХII
Может, наши понятья резонны,
И посильная ноша терпима,
И пьянящие чаши бездонны,
А судьба у людей – неделима,
Может, в жилах отвага не стихла
И горячая кровь не свернулась,
И ещё голова не поникла,
И удача домой не вернулась.
ХIII
Это там, за управой прибоя,
За преградою грани жемчужной,
Наконец-то встречаются двое –
И участия больше не нужно,
И надежда, вскипая, дичится,
И предчувствие бродит поодаль
И уже ничего не случится,
И не в убыль им осени опаль.
ХIV
И разлука уж бусины нижет,
Начиная будить спозаранку, –
И она наклоняется ближе,
Точно врубелевская испанка,
И ему, помертвев от волненья,
Будто кровь их отхлынула сразу,
Повторяют в округе растенья
Расставания кроткую фразу.
ХV
И разорванным зевом призыва,
Словно прорезью греческой маски,
Расстояние самолюбиво
Уж не сможет пугать без подсказки –
И оставшийся здесь, на дороге,
Человечьей хранитель науки
Понимает, что муки нестроги,
Потому что протянуты руки.
ХVI
И туманная Дева, увидев
Где-то в зеркале их отраженья,
Чтобы их не смутить, разобидев,
Им дарует отраду сближенья, –
И туда – к листопаду и снегу,
К наготе, дерева стерегущей,
Точно древнее судно ко брегу,
Приближается странник идущий.
Лишь взмах крыла
Я чиркнул спичкой – ночь прошла,
Лишь взмах крыла да всплеск весла,
Лишь мгла в подоле унесла
Всю видимость морей, –
В ходу пылился бы хитон,
Валялся бронзовый ритон,
Плутал бы в поле Купидон, –
«Налей ему, налей!»
Неужто нежность не ушла?
Неужто грешным без числа
Забросить спешные дела
В долине голубой?
Кому шептал Шаляй-валяй?
Шутил ли с нами Шауляй?
Иль, может, дядюшка Гиляй
С усатой головой?
Куда податься посмелей?
Шатался ль в небе Водолей,
Февраль пришёл – не потому ль
Спокоен был июль?
Мешал ли кто-то нам? А жаль!
Как жало, впившееся в шаль
Кошачьей ласки или глаз,
Сжигает что-то нас.
Я листья сгрёб, костер зажёг,
Я утром вышел на порог –
Дебаты таборные впрок
Я нынче проводил, –
Немало минуло молвы –
Я выбор вынул из листвы,
Явил бы облик – но, увы! –
Не облак находил.
Не мой ли выведал оброк,
К чему присматривался слог?
К челу притрагивался рок,
Литанию влачил, –
Кому бы высказаться всласть?
Куда бы скрыться и пропасть?
Чего достичь? К чему припасть? –
Никто не научил.
Малейший выпотрошен шаг –
Милейше выброшен в овраг
Старейшин выпрошенный враг,
Достаток или срок, –
И что-то в большем находить
Не вавилоны выводить –
Кого же ждать да проводить?
А вечер неширок.
Летал бы где-то, да устал,
Читал бы что, да перестал,
Корил бы что да говорил,
Смирялся у перил, –
Смеялся, стало быть, Орфей –
Она Офелии мертвей –
О фея разума! – глупей
Чем то, что закурил.
Мишурный вышколен разрыв,
Шатры расшитые сокрыв, –
И в бровь, и в глаз, и вкось, и вкривь
Ударила зима, –
Низин снежинчатая глушь,
Разинь неистовая чушь,
Машин вмешавшихся к тому ж
Немая кутерьма.
Лишайный шелеста нарост,
Ушастый шёпота погост,
Мышастый шороха прирост,
Лешачий шарабан, –
Изношен шёлковым шитвом,
Сомкнувшись с шумом, с естеством,
Никак в обнимку с волшебством,
На что уж Гюлистан!
О Боги! Выгоды глоток!
Догадок милый локоток!
Загадок лоск, да лоскуток
Житухи на паях!
Как леска, вылазка узка,
Мотка изнанка не близка,
И сказка смотрит свысока
На сваях и в роях.
Царевен меток перехват,
Где что ни ветка, то и взгляд,
И принят ты, хоть шут и хват,
И чаем напоят, –
Не чаю в чём-то я души,
А ты отчасти не греши –
Не счастьем, к чести, хороши,
Участливы стократ.
Престиж утешится ли сам?
Платёж и тишь по небесам,
А дрожь и блажь по туесам
Не суетны отнюдь, –
Мечты отныне не отнять,
Ничуть не стыть и чуть не встать –
На что пенять и что понять?
Сочтёмся как-нибудь.
Элегия под знаком Водолея
Куда уходишь ты, созвездие моё?
Останься друзою заветных аметистов,
Чтоб века не терзало остриё
Их грозной цельности, – а свет и так неистов, –
Отяготившею горячую ладонь
Останься верностью, – кто с музами не дружен,
Тот не постиг скорбящий твой огонь –
Язык его лишь верящему нужен.
Кому же доведётся рассказать
И то, как горлица стенает, понимая,
Что узел памяти не в силах развязать,
И то, как смотрят, рук не разнимая,
В любви единственной, неведомо зачем
Нахлынувшей сквозь отсветы и звуки
И въяве осязаемой затем,
Чтоб осознать явленье новой муки?
Души не выпустишь синицей в небеса,
А сердце, словно яблоко, уронишь
На эти пажити, где ветер поднялся,
И землю милую ты сам губами тронешь, –
И там, где, замкнута закатною чертой,
Забрезжит странница-страница,
Возникнет мир, нежданно золотой,
И в нём-то святости познается граница.
Пусть поднимается и холода бокал,
Напитком полон Зодиака,
В горсти сознания, – не ты ль его искал?
Не ты ли веровал, однако,
Что, отделяемо, как лето, от людей,
Молве людской обязано значеньем,
Оно непрошено, – возьми его, владей, –
Да совладаешь ли хотя бы с ощущеньем!
Недаром в музыке вы, звёзды, мне близки –
Как не наслушаться и всласть не наглядеться! –
И расширяются хрустальные зрачки,
В тоске открытые, чтоб радостью согреться, –
Недаром ангелом, склонившимся ко мне,
Утешен я, чтоб жизнь сулила снова
Вся боль моя, возросшая вдвойне,
Но ставшая хранительницей Слова.
Владимир Дмитриевич Алейников, поэт, прозаик, переводчик, художник, родился 28 января 1946 года в Перми. Вырос на Украине, в Кривом Роге. Окончил искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ. Основатель и лидер легендарного литературного содружества СМОГ. С 1965 года стихи публиковались на Западе и широко распространялись в самиздате. Стихи переведены на различные языки. Лауреат премии Андрея Белого, Международной Отметины имени Давида Бурлюка, Бунинской премии и др. Книга «Пир» — лонг-лист премии Букера, «Голос и свет» — лонг-лист премии «Большая книга», «Тадзимас» — шорт-лист премии Дельвига и лонг-лист Бунинской премии. Член редколлегии журналов «Стрелец», «Крещатик», «Перформанс», «Дон», альманаха «Особняк». Член СП Москвы, Союза писателей 21 века и Высшего творческого совета этого Союза. Член ПЕН-клуба. Поэт года (2009). Человек года (2010). Живёт в Москве и Коктебеле.
