Памяти Максима Нагорного*
– В прошлый вторник была годовщина гибели Юры. Я люблю тебя, котик. Всегда. Благодарю тебя за все.
– Помолчим?
– Да.
Они обе замолчали. Я не мешала, хотя буквально физически чувствовала, как убегают минуты. Наконец, не выдержав, я показала рукой, чтобы они продолжали.
– Ну и вот, когда мы с Колей после месяца в подвале выбрались на улицу, сначала подумали, что умерли и на тот свет попали. Он так и сказал: кажется, мы умерли. Ну ты представь: в небе красное зарево, куча трупов, а вокруг бегают страусы и летают огромные попугаи. Только потом поняли, что это попугаи и страусы наших соседей. Мы жили в коттеджном поселке на берегу моря, очень таком шоколадном. Были там люди, которые могли себе позволить держать вольеры с экзотическими птицами. Были…
– Жуть какая! Я бы точно с ума съехала!
– В подвале у меня началось кровотечение, на нервной почве, видимо. С меня не просто текло – лилось. Прокладок нет, помыться невозможно. Нам пить было нечего, не то что помыться. Я, когда увидела себя в зеркале, испугалась. Ведьма. Натуральная ведьма. Увидела военного в окне, выбежала, говорю: у вас есть хлеб? Он на меня посмотрел и заорал: о, господи!
– Тебе чаю еще налить?
– Нет, спасибо. Сначала я думала, что умерла там, в подвале. Но почему-то живу, видишь? Сама этому удивляюсь. Надо же, всё ещё жива. Три с половиной года прошло и у меня сейчас нет никаких иллюзий о том, что это можно как-то пережить. А никак. Живёшь с этим внутри, в себе – и всё.
– Я понимаю. Я просто хочу выжить и увидеть, как они сгниют. Знаешь, во мне не осталось ни доброты, ни любви. Всё живое во мне они уже уничтожили. Но есть во мне особая лють, ненависть и любовь – которую они не смогут уничтожить, потому что они слишком мелочны для таких глубин. Очень много ярости внутри меня. Очень много злости и ненависти. Я хочу, чтобы каждый россиянин ответил за то, что творит с нами их страна. Чтобы каждый молил о прощении. Я хочу, чтобы каждый их ребёнок страдал в десять раз больше, чем страдают наши украинские дети.
– Нет. Я – нет. Ты не поверишь, но я вообще перестала кого-либо осуждать или ненавидеть. После того, что я прошла, в этом для меня нет никакого смысла. А тех, кто поддался на пропаганду, мне очень жаль. Не могу представить, какие страшные изменения в их сознании должны случиться, чтобы не верить в то, что произошло с такими, как я. Это ведь такой ужас, если подумать.
– Я хочу, чтобы все они горели в аду. Вечно.
– Ну, зачем ты так? Это же просто слова…
– Стоп! – закричала я. – Записано. Всё, спасибо.
Я посмотрела на ходики.
– Через четыре минуты нас отключат. Тарас, крикни вниз, чтобы завели генератор. И если я опять увижу свой локоть в кадре – тебе будет лихо!
Я подошла к столу, за которым сидели мои героини.
– Всё получилось. Я вам бесконечно благодарна.
Они встали, и мы обнялись. Когда все ушли, меня «пробило», и я немножко порыдала на кухне:
– И когда же всё кончится?
Я сразу полюбила этого человека в монастырской «Книге часов». Она создана в XV веке. В ней великое множество удивительных миниатюр и маргиналий, и на одной из них изображён музыкант. Французы называют его «Дикий трубач», потому что он босой, заросший и в руках у него пастушья дудка.
Но я-то уверена, что они ошибаются. Художник окружил его цветами маргариток и одел в платье из темно-розовых листьев райского растения; трубач сосредоточен и оттого завораживающе красив, ибо своей песней он возвещает наступившее утро. Он сам – словно музыкальный инструмент в чьих-то руках. На миниатюре рядом Божия мама и её Дитя. Совсем крохотка. Немовля.
– Bonjour à tous!
В книге собраны молитвы на каждый час суток. Любовь и радость, хвала и благодарность Господу. Прошло почти 600 лет. «Часослов» хранится в специальной библиотеке города Клермон-Ферран.
Этим летом в киевских парках – в Липках, на Владимирской горке, в Пейзажной аллее и в скверах Левобережья я видела множество годовичков, которых мамочки и отцы учили ходить. Возможно сейчас мне только кажется, что я встречала их почти каждый день. Упорные, щекастые они дикими, танцевальными движениями «шагали» вперёд и рвались из родительских рук. И люди вокруг улыбались.
Меня учила ходить бабушка. Как и все мы, я не помню своих первых шагов…
Я никогда не встречала изображения, где Мария учит своего Сына ходить. Может быть я что-то пропустила? Единственная икона в православной традиции, где Иисус – подросток, не «на ручках» у Марии, – это Спас Эммануил. Но я помню, что очень давно видела в Италии в церкви удивившую меня икону Богоматери и Её Сына – Madonna col Bambino. Ему примерно полтора-два года. Плотненький такой, стоит на коленях у мамы, одетый в какой-то кафтанчик. Сам стоит. Но где это было? Надо найти фотографию. Господи, Боже мой, сколько этих «надо» у меня накопилось, где только набраться времени и сил?
– Будь безмятежен, словно цветок лотоса у подножия храма истины. Ха! Три раза!
Осеннее солнце нежно и печально, а время неторопливо. В сентябре-октябре у основания каждого листа вырастает гладкая перегородка – пробковый слой. Он медленно увеличивается в объёме и вдруг отделяет черешок от ветки. Ветер гонит потоки мелких листочков с акаций, и они долго летят вдоль земли, прежде чем упасть. Во сне я слушала, как они волшебно звучат, эти жёлтые потоки, и проснулась от аплодисментов.
В моей киевской комнатке потолок не побелён, а покрыт тонким слоем бронзовой краски. В потолке отражаются окно и мир снаружи: шевеление веток липы на осеннем, золотом фоне и иногда проходят люди, вверх ногами.
– Спасибо, – сказал оттуда, из-за окна, мужской голос.
Я вздрогнула, словно меня поблагодарили за то, что я открыла глаза. И улыбнулась…
– Дальше у нас двадцатый век, – продолжил голос. – Современная музыка. Пауль Хиндемит, трио для блокфлейт из цикла «День музыки в Плёне». Плён – это город в Германии. В нём каждый год 21 июня, в день летнего солнцестояния, происходит музыкальный праздник. Как у нас сегодня. Хотя у нас уже осень. Слушаем.
Музыка, какая-то веселая, даже смешная, от неё хотелось качать в такт головой и подпрыгивать на одной ножке. И как же классно, как радостно они звучат!
Уже выскакивая из квартиры, я услышала:
– Бенджамин Бриттен, Альпийская сюита для трёх блокфлейт. Это британский композитор, дирижёр и пианист…
Я успела. Солнечным утром во дворе музыкальной школы стояли родители малолетних дарований и случайные прохожие. Торжественно нарядные дети прятались под ивой. Из классов выкатили фортепьяно, впереди которого сейчас стояли два парнишки и дивчинка с пластмассовыми инструментами-дудочками и их учитель, высокий, моложавый мужчина.
– Последняя вещь, которую мы сегодня сыграем, это сочинение японского композитора Рёохэи Хиросе, квартет под названием «Ламентейшн», что значит плач, скорбь. Язык этой пьесы, композиторские приёмы абсолютно другие по сравнению с той музыкой, что вы уже слышали. И не каждый раз у нас получается её сыграть. Это трудно. Жалко, конечно, что Ваня заболел, и мне придётся его заменять. Ансамбль «Гарделино». «Ламентейшн».
Они заиграли; звуки их флейт переплетались и складывались в музыку, явившуюся этим утром в Киеве так же неожиданно, как если бы в небе над нами вдруг соткался «Аэробус». Ничего подобного я никогда не слышала. И стало абсолютно тихо. Я видела, с каким удовольствием играют дети, мне вдруг представились горы, серое печальное облако, лежащее на склоне, и эхо, длящее каждый звук, который они мне дарили. И вот всё кончилось, а тишина всё длилась и длилась.
Аплодисменты. Музыканты поклонились.
– Спасибо, – сказал педагог, – мне кажется, что у нас сегодня кое-что получилось. Да.
Он ещё раз представил каждого.
Я не успела его перехватить. Какой-то дядечка в оранжевом беретике буквально прижал его к стене и долго что-то бурно доказывал. Наконец, я смогла подойти и представиться.
– Александр, – ответил он.
Я подала свою визитку и пригласила ансамбль на запись в студию. Он сразу же согласился, только сказал, что надо подождать, пока поправится Ваня. У него сопрано, по которому всё строится.
Я полюбопытствовала, чего добивался «беретик».
– Это несчастный человек. Когда-то он тоже преподавал флейту, а сейчас его назначили директором школы. К несчастью для него и всех. – Александр вздохнул. – Мол, зачем я заставляю детей играть этот музыкальный бред? Хиросе.
– О, Господи!
– Понимаете, у меня был спортивный интерес по поводу этой музыки. До того мы играли классику, так что задача была почти нереальная. Я очень приблизительно представлял, как реализовать идеи автора. Там же совершенно дикая нотация. Тактов нет…
Он развёл руки и долго смотрел на меня, словно решая, доверить ли мне свою тайну или нет? И продолжил:
– Мне повезло, что у детей нет стереотипов. Они слушали мои объяснения, старались что-то повторять и часто придумывали своё. Я только поощрял – больше ничего. В общем, у нас получилось только благодаря нашему общему энтузиазму. Авантюра удалась. Иногда так бывает… Конечно, не без Божьей помощи!
– Ангел снизошёл.
– Да. Музыка – это же язык чувств, эмоций. У Хиросе они сложные, очень запутанные…. Многие считают, что детям не надо такое, а я категорически против. Дети – это люди! Они такие же как мы с вами. Мне даже кажется, что часто они превосходят нас.
– Именно! Я буду очень ждать Вашего звонка.
– Я позвоню. Всего доброго.
Он вошёл в школу, а я побрела домой. «Конечно, не без Божьей помощи». Теперь буду каждый день ждать его звонка. Оказалось, что «гарделлино» по-итальянски значит «щегол» – так ответил мне всезнающий ИИ.
Ангел сидел, нахохлившись, на никелированном поручне ограды и едва заметно светился изнутри. Я тихо устроилась неподалёку на бесконечной скамье, опоясывающей Пейзажную аллею. И мы стали вместе смотреть в пространство, открывающееся внизу. Там засыпал город. Мигали редкие огоньки, и оттуда, скрывая точки звёзд, на нас наплывали тощие, слоистые тучи, с изнанки сплошь в светлых пятнах, похожих на опавшие прозрачные лепестки цветов.
К нам подошел щуплый паренёк и спросил, показывая рукой на скамейку:
– Вы позволите?
Как я могла «не позволить»? Я пожала плечами. Он сел. Теперь мы втроём смотрели на огоньки под горой, белые и красные.
– Я Вас узнал, – сказал он через пару минут и назвал мою фамилию. – У Вас есть свой канал на ютубе.
– Ну да.
Я повернулась к нему. В тёмном капюшоне виднелось узкое лицо мальчишки. Возможно, в веснушках.
– Скажите, может быть у Вас найдется пять свободных минут?
– Сейчас?
– Да, – он смотрел из своего капюшона прямо мне в глаза. – Четыре минуты и сорок секунд.
– Вот нашлось – и что?
– Тогда послушайте, пожалуйста.
Он достал из кармана куртки смартфон. Через мгновение аппарат заговорил его голосом:
– Я - Филипп. Позывной «Липа». Рядовой солдат зэсэу. Никто из нас, тех, кто уходит на позицию, не знает, кому повезёт вернуться живым и даже невредимым, а кому – нет. Так случилось, что я круглый сирота и, если я погибну за Украину, то я не хочу остаться просто записью в статистике потерь. У меня мечта – прожить жизнь не напрасно: победить на фронте, и, кроме того, хочу помочь многим детям-сиротам. Ведь в нашей воюющей стране осиротевших детей намного больше, чем в любой другой.
Много говорят про восстановление Украины после войны. Но я не согласен восстанавливать страну, в которой я рос. К сожалению, в своем сиротском детстве мне доводилось встречаться не только с буллингом. Я был свидетелем и других случаев, про которые хочется забыть, не вспоминать, вычеркнуть из памяти точно так же, как и вчерашний день этой проклятой войны, но что будет завтра? Я до сих пор не могу нормально спать. Друзья шутят, говорят, наверное, ты пэтээсэр заработал не от ужасов врагов видимых, а от невидимых, «системных». Когда мозги выключаются, тело само ищет спасения, совершая непроизвольные движения и пугая всех вокруг. Неприятно, жутко, но таковы последствия моего долгого пребывания внутри этой страшной системы опеки сирот государством.
Глубокая боль и равнодушие взрослых, тысячи «государственных» детей-сирот в разных приютах и заведениях интернатского типа, детских центрах социально-психологической реабилитации, называйте их как хотите – но! Но вот всего этого возрождать не надо. Нельзя – и всё. Точка.
Я мечтаю о новой, совсем другой, гораздо лучшей стране, которую следует построить заново. Нам нужно сделать всё, чтобы дети жили в семьях, даже временно, а не в этой клятой «системе». Она удобна чиновникам, ведь можно отмывать деньги из бюджета. Удобна обществу, ведь можно на праздники приехать, привезти подарки, сделать яркие селфи, успокоить совесть и при этом оставаться совершенно равнодушным к тому, что происходит за рамками фотографий этого как бы рая для детей. А там совершаются ужасные, постыдные вещи, детей уничтожают морально, издеваются физически и так далее. Многие об этом знают, но ничего не делают. Вопрос – почему? Почему мы стали такими бесчувственными, безразличными?
И я спрашиваю: неужели мы будем возрождать эту паскудную систему, уродующую тысячи детских судеб? При молчаливом согласии общества, да? Бога ради, не выстраивайте заново Украину, в которой крадут детство. Точка.
Скажите, куда возвращаться тысячам украинских детей (...)? Только не в эту бездарную систему, а в счастливые украинские семьи. Я точно знаю, что таких семей, которые готовы принимать и помогать сиротам, очень много.
У нас, «на нуле», всё четко и понятно – врага можно победить только с оружием в руках. А что же делать с внутренними врагами? С системой детских приютов? Сегодня против неё я использую слово как самое сильное оружие. Это первый мой личный бой с системой. И с людьми, ее создавшими.
Наверное, Всевышний послал мне испытать сиротство, а потом привел меня на фронт, чтобы мой голос против стал весомым, чтобы меня услышали. Пусть этот текст останется у вас в руках. Если Вы узнаете, что меня нет, воспользуйтесь им по своему усмотрению. Помогите!
Мобильник умолк. Филипп протянул мне крохотную флешку.
– Тут всё плюс фамилия и телефон.
Я взяла флешку и оглянулась на ангела. Он всё также сидел на поручне и светился.
– Всё время хочется пить. Вы не знаете, почему? – Филипп достал из бокового кармана рюкзака бутылку с водой.
– Наверное, от волнения, – предположила я.
– Точно. Я как детдомовец стою в детской службе в очереди на жильё. Сегодня мне там сказали, что государство перестаёт финансировать эту программу. И что теперь? Все мы бездомные, да? Мне хорошо – я завтра на фронт. А тысячам других – как?
На кого-то он страшно похож, этот Филипп. Ощущение, что я с ним встречалась, но очень давно.
– Вы понимаете, я не могу давать в стриме только звук, мне нужно лицо.
– Лица не нужно, – уверенно возразил он. – Я не от себя говорю, а от всех, таких же, как и я. Вы что-нибудь придумайте.
– Хорошо. – Я встала. – А вы там берегите себя.
– Отож! – ответил он, поднимаясь. – Понимаете, если будет моё лицо, то Вам скажут: а, это тот самый Филя, знаем мы его. Его усыновили, а он… А я узнал, что я не родной, а усыновлённый, и это был такой удар, мощный. Я не справился, поэтому от меня отказались, и я снова попал к ним, в приют. На много лет… Ну – и дальше там много было всякого. Дурковал, одним словом. В конце концов я нашёл родню, но и с этим не справился. Слишком глубокие раны, слишком много злобы вокруг. Вот такие кошки-мышки.
Я не нашла, что ему сказать, и просто протянула руку.
– До свиданья! – И добавила: – Спасибо Вам.
Филипп улыбнулся и крепко тиснул мою ладонь.
– Это Вам спасибо. Пока.
– Живи, мальчик мой, – прошептала я про себя. – Пожалуйста… постарайся.
Зачем я его не обняла? Он ушёл. И ангел больше не светился.
«Ему хорошо: ему завтра на фронт». Я сидела одна, просто тупо смотрела в темноту внизу и вдруг меня осенило: когда-то я видела фильм, в котором переезжал детский дом, детей везли на грузовике. Там ещё мальчик спал в кузове в детской ванночке. Машина застряла в реке, водитель их спас, но сам вроде бы погиб.
Память меня не обманула. Я нашла этот фильм, увидела детей и среди них конопатого пацана, невероятно схожего с Филиппом. И это он говорит водителю, дяде Ване, про отца, которого нет:
– Меня папа тоже любит.
Иван: А он у тебя кто?
Мальчик: Ааа… маляр. В музее работает. Щёткой.
Иван: Щёткой?
Мальчик: Да. Полы натирает. Руки у него ещё в краске.
И сразу же второй мальчишка с нашлёпкой на носу говорит, что его отец на войне погиб, а мать на почту ушла. Но знакомые её видели. Врёт? Нет – верит.
Я остановила фильм. «Меня папа тоже любит» – вот прямо сейчас любит. В эту минуту. Эта невероятно подробная, пронзительная история про отца, которого мальчик, вероятно, никогда не видел, про отцовские руки в краске поразила меня, как и тогда, давно. Я сама помню этот запах. Когда натирали полы перед праздниками в Доме культуры в станице, где я росла. И второй – про мать, ушедшую на почту… На какую почту? Ушла и не вернулась. На почту. Ну вот представьте себе!
Я досмотрела картину до конца, всматриваясь в лицо каждого. Эти реальные, советские детдомовские дети и Филипп… Их везут на расстеленных тулупах в кузове грузовика. Норм. Что-то неуловимое, но совершенно отчётливое в выражении лиц, может быть глаз, роднило Филиппа с ними. «Печаточка», – как выразилась одна из героинь фильма. Безотцовщина, растянувшаяся на столетие.
Сколько же им сейчас может быть лет? Наверное, под пятьдесят. Вполне возможно. что кто-то из них сегодня воюет против нас. Или уже погиб. На войне. С той стороны. Или отправил сына. А Филипп – воюет с этой. Жутко, да? Что это всё значит? И зачем нам дано это пережить?
И все-таки я его словила!
Мне положили на лоб холодную мокрую тряпку, а чья-то ледяная рука влезла в мою подмышку.
– Сороки и три, – прогремел вдалеке голос. – Это, конечно, вирус!
– Бабушка, я скоро умру?
Серая муть, взвесь без запаха, внутри которой «она» оказалась, иногда ещё, где-то наверху, вспыхивала точками огоньков. Белыми и красными. Как в городе под горой. Она их не видела, но знала, что они есть. Были. Её тело опускалось в душную темноту, словно из сумерек в ночь. Оно становилось прозрачным, как будто выгорало. Странное состояние, ибо это не была ночь, как время суток – но непреодолимая тьма отсутствия. Невыносимого одиночества, оставленности наедине с собой в застывшей пустоте. А человеческие силы конечны.…
А после скажут: ангел снизошёл.
При чем тут ангел? Нисходила ночь,
листву листая в густолистой кроне,
ученики ворочались спросонья.
При чем тут ангел? Нисходила ночь.
Подобна ста другим, что наступали и уходили прочь.
В ней стыли камни, в ней собаки спали –
о, смутная, о, полная печали,
заждавшаяся утра ночь. –
Нет, к себялюбцам ангел не слетает,
не станет ночь великой ради них.
Предавшие себя и всех – таких
не признают отцы и вырывают
в проклятьях матери из чрев своих.**
Сколько-то дней моей жизни прошли там – «за завесой». И у меня тоже нет никаких иллюзий в том, что это состояние можно как-то пережить. А никак. Живу с этим внутри, в себе – и всё. Я знаю, что боль, отчаяние, одиночество – всё преодолимо, если дойти до сердцевины сердца, где скрыт смысл любой тоски и страдания. Однако, одолевать каждому из нас придётся в одиночку, помощи ждать неоткуда.
Воскресным октябрьским днём на Майдане Незалежности, вблизи Лядских ворот, сидел на гранитном барьере пожилой человек в панаме защитного цвета. В большой коробке рядом с ним стояли глиняные свистульки, похожие на казачьи носогрейки. Они разные: с головой воробья, петушка, щенка, даже телёнка и, отдельно, в виде лазоревых уточек.
– Все звучат одинаково, – предупредил он меня как возможного покупателя и подмигнул правым глазом – так бывает с человеком, перенесшим контузию. Чудесным образом он извлек из уточки радостные весенние трели. Они заполнили прохладный воздух, долетая до Крещатика, и люди оборачивались на звук. В этот момент старик напоминал «Дикого трубача». Наверное, он часто приходил сюда. А весной на газонах вокруг него цвели тюльпаны.
Ukrainian Folklore Souvenir. Handmade – написано на картонке, лежащей рядом с коробкой.
Темнело. Я ждала троллейбус, чтобы подняться от Майдана к детинцу – самой лезть в гору мне ещё слабó.
Завтра днём у меня запись ансамбля «Гарделино». Я снова увижу их всех и услышу Хиросе. И я волнуюсь, как перед своей первой самостоятельной сменой.
Внезапно погасли верхние уличные светильники и окна в зданиях на Софийской улице. Это выключили свет согласно графика. Темнота буквально упала на нас. Кто-то с шумом вдохнул и выдохнул.
Сторож, сколько ночи? Приближается утро, но ещё ночь…
Киев, декабрь 2025
*Максим Нагорный – воспитанник Луцкого интерната, оставивший своё завещание. Убит 20-летним 19 июля 2024 г. в Покровске. Сестра подтвердила его гибель: «Братик… До последнего верила. До последнего молилась. До последнего надеялась, что ты жив… Что ты в плену… Но чуда не произошло».
**Стихотворение Р.М. Рильке. Перевод В. Летучего.
Ордовский-Танаевский Михаил Львович. Родился в 1941 г. в Ленинграде. Первый год жизни провел с родителями в блокадном городе. После окончания технического института работал инженером. Затем окончил киноинститут. С 1973 г. в штате «Ленфильма» как режиссёр. Снял пять фильмов, в том числе «Случайные пассажиры». С 1989 г. занимаюсь документальным кино и литературной работой, в основном связанными с историей русской эмиграции. Автор документального сериала «Русский корпус. Свидетельства». Соавтор монографии «Гимназия в лицах 1-я русско-сербская гимназия в Белграде 1920–1944». Член Русского генеалогического общества в Петербурге. С мая 2022 живу в Киеве.
