Баррикадное
Возле «Баррикадной» бабушки держали дозор практически без выходных. Каждый вечер те же табуретки, холщовые мешки и гранёные стаканы. Семечки у каждой были со своим характером. У Нюры они грубые и поджаристые, у Гали — с солью и сыроватые.
Только бездушный человек мог покупать наугад. Каждый раз ты выбирал целый мир. Семечный мир. У Нюры кулёк из «Спид-инфо» - подходил для посиделок и сплетен про Пугачёву. У Гали – из «Известий» - для тех, кто лузгал семечки молча, наедине с мыслями. Изредка можно было купить сырые семечки и пожарить дома с солью. Дети подкрадывались к тёплой миске, хватали горячие зёрна, обжигая пальцы, губы и язык и возвращались смотреть «Звёздный час».
У метро это всё превращалось в маленькую этнографию города. Одни брали кулёк на лекцию, чтобы не скучно. Другие в электричку, дорогу коротать. Третьи несли в подъезд, пацанам под портвешок.
— Доченька, тебе в кулёчек или на карман? — Спрашивала Галя.
— На карман, — отвечала девчонка в синей бейсболке USA California. — Так вкуснее.
— На здоровье! — Добавляла бабушка и кидала пару щепоток сверху.
Шелуха летела под ноги, в клумбы, забивала щели асфальта. Вскоре из неё прорастёт совсем новая Москва из стекла и бетона, сверкающая, холодная, равнодушная к прошлому. Здесь не будет места бабушкам у метро, кулёчкам «Правды» и табуреткам, держащим город на весу.
Но в трещинах асфальта будет долго шуршать шелуха. Напоминанием о том, из чего на самом деле вырос этот город.
Кольцевое
Москва начала двухтысячных пахла порошком «Тайд», просроченным пивом за четверть цены, брынцаловским спиртом и оптимизмом. Тогда все верили, что вот-вот начнётся новая жизнь. Она действительно начиналась, только не у всех. Кап-кап.
Я снимал угловую однушку на втором этаже панельки в Зюзино, где вечно дуло из окна, а из холодного крана частенько шёл кипяток. Зато хозяин сказал: «Мебель остаётся». Мебель состояла из дивана цвета тоски и стенки с зеркалом, в котором я видел только плечи. Всё остальное, видимо, отражалось у соседа сверху, у него зеркало было побольше. Кап-кап.
Утром я выходил на лестницу, где пахло пельменями, и слушал, как на первом этаже кто-то ругался с холодильником. Девяностые закончились ещё не везде.
Девушка приходила редко, когда у неё в МЭСИ пары заканчивались досрочно. Сидела на подоконнике и говорила:
— Надо что-то менять.
Я соглашался. Меняли чай. С дешёвого. На ещё дешевле. Кап-кап.
По вечерам я писал рассказ. Он всё никак не получался, потому что в тексте не хватало смысла, а в жизни сюжета. Москва – это огромная съёмная квартира: мебель общая, соседи шумные, хозяин неизвестен, а платишь всё равно ты. Иногда думал, что может, это и есть взрослая жизнь? Когда тебе выдали ключи, но не объяснили, от какой двери. Кап-кап.
В метро люди смотрели в пол, проверяли, не провалятся ли случайно сразу в будущее. На улицах висели баннеры «Живи ярко!» Я старался, но ярче всего в моей жизни горела лампочка на кухне.
В первый новый год метро пахло надеждой и потом. Люди ехали в будущее с серьёзными лицами, каждый к своей станции счастья. Я стоял у двери, держал пакет с чипсами и словарём Ожегова, это всё, что осталось от образования и обеда. На «Киевской» ко мне подошёл мужчина в шапке-пидорке и спросил, не знаю ли я, где тут выход в Европу. Я подумал, что он шутит, но у него были очень серьёзные глаза.
— Нет, — говорю. — Пока пересадка только на кольцо. (Чёртов пророк.)
Мужик кивнул и вышел. Кап-кап.
В «Магнолии», где я покупал хлеб, продавцы улыбались так, будто знали, сколько у меня денег.
— Возьмите с маком, молодой человек, жизнь же не без радости!
Я взял без, чтобы не обманываться. По дороге домой мимо остановки стоял мужчина с табличкой «Сниму угол». Мы посмотрели друг на друга с пониманием. Каждый из нас снимал что-то, он жильё, я арендовал свою жизнь. Москва – это город, где даже воздух сдаётся помесячно и с бабушкиным ремонтом. Кап-кап.
В конце месяца пришёл хозяин. Постучал три раза.
— Ну, как живётся? — Спросил он.
— По счётчику, — ответил я.
Он осмотрел квартиру. На столе стояла чашка, в ней болтался чайный пакетик, как выпускник в фонтане. Хозяин кивнул на диван и сказал:
— Только не прыгай на нём. Он у меня с восемьдесят пятого.
Да уж, если бы диван умел говорить, он бы первым снялся с регистрации по месту пребывания. Отсчитал сколько нужно в долларах и долго сидел у окна. На улице шёл снег — редкость для тех лет. Снег ложился на антенны, балконы, вывески «24 часа» и «Кредит всем». Москва притихла, устала рекламировать себя.
В соседнем доме за окном женщина гладила рубашку. На мгновение показалось, что она делает это для кого-то конкретного. И стало почему-то тепло. Я закрыл блокнот, выключил свет и накрылся с головой. В темноте было тихо, только где-то капала труба. Кап-кап.
Это моя жизнь дала трещину, из которой постоянно капает время. Пока берёшь свою жизнь в аренду, то всё как будто временно, даже ты сам.
А пересадка здесь всегда на кольцо.
Круглосуточное
В России есть тип культурного наследия, который не учитывается в списках ЮНЕСКО, но давно заслужил охранную табличку: «Круглосуточный «24 часа» — объект народной стабильности, архитектуры быта и нематериальной человечности». Почти в каждом дворе. Вывеска чаще всего ободрана, одна из букв обязательно не светится.
Он открыт. Конечно, открыт. Он всегда открыт. Даже если закрыт. А если свет не горит, то просто постучи. Там всё продаётся чуть дороже, чем в супермаркете, и часто чуть дольше, чем положено по сроку годности. Но туда идут.
Продавец всегда один. По паспорту может быть кто угодно. Его зовут Арам. Или Хачик. Или Магомед. Или Саша. Или Михайло. Или Татьяна Андреевна. Неважно. Он тебя видел во всех состояниях. Когда ты был в шапке, в слезах, в тапках, с любовью, без ключей, с беременной женой и злой любовницей. Человек, который помнит, какие сигареты ты куришь, какой жирности берёшь молоко, кто во дворе развёлся и ушёл в запой, а кто просто не хочет домой. У него всегда есть позавчерашний хлеб кирпичиком, сушёная вобла (заворачивается в «АиФ» за 2009 год), мятая пачка «Примы» (для того деда, который по ночам кашляет), минералка (отдаёт только тем, кто приходит часам к 6 утра) и банка растворимого кофе «Нескафе», которая пылится уже третий год (но он всех отговаривает её брать, ведь есть и получше). К нему не принято обращаться по имени. Его называют «брат», «начальник», «друг», «отец». Лечит словом, даёт сдачу не глядя. И когда ты спускаешься к нему за «Честерфилдом» и «Финляндией», обязательно спросит, что случилось (ведь ты не куришь, а пьёшь только «Арарат»). Он знает, что если человек пришёл ночью за кефиром, то дело вовсе не в кефире. Никакой участковый не знает район так хорошо. Он живёт среди сосисок, хлеба, приправ и усталых людей. Ночной настоятель без храма, но с кассой и холодильником. Иногда у него висят объявления: «Сниму комнату», «Пропала собака, зовётся Чайник».
Когда-нибудь этот магазин исчезнет. Построят апарт-комплекс, завезут кофейню с тыквенным латте и названием на французском. Придёт модный мальчик с планшетом и скажет:
— Мы открываем новый формат.
А хранитель просто кивнёт и уйдёт. В следующий район, где тоже есть «24», и снова будет лаваш, сигареты и «тебе как всегда?» И это и будет моя Россия. Не из последних новостей. А та, что пока ещё жива в моём сердце. Тихо. Круглосуточно.
Клетчатое
Я приехал в ту Москву в начале нулевых. С клетчатой «челночной» сумкой, компьютером (без монитора). В плешивой дерматиновой куртке на три размера больше, которую вручил двоюродный дядя: «Будет совсем туго — меняй на обратный билет».
В поезде ехали такие же, как я. Будущие строители бизнес-империй, покорители рынков и студенты-неудачники. Мы все пахли дешёвым дезодорантом, лапшой быстрого приготовления и страхом. Кто-то бегал за кипятком для «Дошика». В половине вагонов кипятка не было. Москва начиналась с «железнодорожной воды».
— Ты куда? — Спросил сосед в спортивке «Абибас» с четырьмя полосками.
— В Москву.
— Ну, это понятно. Я имею в виду – куда? - Я пожал плечами. Видимо, туда же.
В общаге мы жили впятером. Две двухъярусные кровати и раскладное чудо советской промышленности. У нас была одна розетка и тройник. Жека заряжал свой Nokia 3310 по три раза в день и всю ночь. Назвал розетку своей «личной линией». Лампочка перегорала раз в неделю. В итоге мы сидели в темноте и кипятили макароны прямо в чайнике. Считалось, что это ужин. Если с майонезом, то на день рождения.
Москва тогда ещё была живая. В маршрутке купюра передавалась через десять рук и возвращалась сдачей. Никто не воровал. Водитель крестился на каждую церковь и одновременно матерился на каждый светофор.
На «Китай-городе» я потерялся первый раз. Две линии метро, сотни переходов и миллион выходов. Люди мельтешат со второй космической скоростью. Я встал у стены, как деревенский на ярмарке, и не понимал, куда идти. Подошёл мужик в кепке:
— Ты чего?
— Потерялся.
— Ну, тогда иди за мной. Я тут тоже каждый раз теряюсь.
Люди были другие. Разговаривали. У подъездов бабушки грызли семечки, обсуждали соседей. На Арбате мы сидели возле входа в «Вереск», пили пиво из двухлитровых баклашек и спорили, кто из нас умрёт великим писателем, а кто бухгалтером. Проходящий мимо милиционер заметил:
— Великие обычно сидят дома. Уроки учат. - И сделал вид, что не заметил бутылки.
У нас появились друзья и множество врагов. Гопников. Они во всех городах одинаковы. Ещё, конечно, любовь на всю жизнь, которая сбежала к однокурснику через год. Блондин. Чёртовы кудряшки.
Спустя два десятка лет я уезжал уже из другого города. Дороги стали шире, цены выше, люди ниже ростом. Все будто вжали головы в плечи.
В маршрутке молча прикладывают карту. В метро вместо разговоров слышен только гул. Люди боятся разговаривать с незнакомцами. Бабушек с табуретками заменили камеры. Но камера не спросит, где я пропадал три ночи, и не расскажет, кто из жильцов наркоман и проститутка. Зато с лёгкостью выдаст ваш маршрут передвижения, если на вас кто-то напишет донос.
Иногда хочется вернуться в ту Москву. Где всё было по наитию, и само слово «Москва» означало шанс, а не кредит или страх быть остановленным. Где можно было приехать и остаться. В ту Москву я и приехал два с лишним десятка лет назад.
А уехал совсем из другой.
Арефий Кудряшов. Писатель, преподаватель, исследователь фольклора. Родился в Монголии, в семье потомственного шамана. Работает преимущественно в жанре автофикшн и нереалистической прозы, сочетая бытовую детальность, иронию и философию. Публикуется в литературных журналах и сборниках по всему миру, в том числе “Литературная Америка” (США), “Двоеточие” (Израиль), “Перископ” (Россия), “Эдита” (Германия), “Слово\Word” (США), АТМА (Армения) и др. Победитель и финалист литературных конкурсов и премий.
