Это было известное всем в округе питейное заведение, в просторечии «капельница», расположенное на Малом проспекте и окруженное со всех сторон заводами и фабриками. После работы, а то и в обеденный перерыв, сюда приходили шумные компании пропустить по стаканчику. Заведение пользовалось дурной славой, вокруг него всегда было шумно, случались ссоры и драки.
Вывеска над входом была оформлена без фантазии, но с издевкой: на голубом фоне начертано – «Кафе», слово обведено в овальную рамку, сверху которой нарисованы две чашки с дымящимся кофе, а снизу – пирожные и булочки. Тот, кто, поверив рекламе, заходил в «кафе», останавливался в недоумении – ни кофе, ни булочек с пирожными здесь не подавали.
Жаркий летний день клонился к вечеру, лучи солнца с трудом пробивались через мутные стекла и падали в подвальное помещение «капельницы». Было душно, и в застоявшемся воздухе стоял гул, в котором тонули отдельные голоса. За прилавком возвышалась барменша, полная блондинка средних лет, которая, несмотря на внешнюю неторопливость, работала споро, успевая еще шутить с покупателями. Хозяин заведения – упитанный и важный мужчина, с манерами этакого ленивого кота – расположился справа от барной стойки и, поглаживая усы, вяло следил, как веселящее пойло перетекает из бутылок в стаканы; временами он переводил взгляд на экран телевизора, столь старого, что разобрать – футбол показывают или фильм – было затруднительно.
Возле входных дверей, где расположился хвост очереди, вдруг возник шум. Хозяин сразу принял грозный вид, но, как только выяснилось, что дело пустяшное – чуть не упал подвыпивший интеллигентик, чем вызвал бурную радость окружавших его работяг, – хозяин опять надел на себя маску безразличия, хотя исподволь продолжал следить за тем, что происходит у входа. Там как раз появились две примечательные фигуры.
– А, Михалыч и Серега пожаловали, – без интереса произнес хозяин, еще не совсем потерявший связь с народом. – Никак деньги раздобыли?
– Кто с утра не спит, тот к вечеру может расслабиться, – философски заметил Михалыч.
– Расслабляйтесь, но только в меру, чтобы не так, как в прошлый раз.
– Не боись, командир, не разочаруешься, – весело подмигнул Серега и, отпихнув интеллигента (тот лишь произнес: «Вы, верно, не заметили...»), пролез без очереди.
Михалыч и Серега были обыкновенными питерскими бомжами. За плечами каждого тянулись долгие годы бездомных скитаний, посреди которых случались и скромные радости – например, зайти в «капельницу», выпить хорошенько или… Нет, других радостей, наверное, и не было.
– Настоящего тебе бомжовского счастья! – поднял свой стакан Михалыч. – Побольше пустых бутылок и подлиннее окурки!
– Будем! – веско ответил Серега, после чего стаканы глухо столкнулись.
Уже стемнело, когда собутыльники вышли из заведения и медленно двинулись в сторону сквера, расположенного напротив.
Даже сейчас, после стольких лет бродячей жизни, в Михалыче чувствовалось, что не все время он жил так, как теперь, что были у него и лучшие дни. Это был высокий, сутулый мужчина лет пятидесяти, на его худом лице виднелся шрам, шедший вдоль щеки («дела давно минувших дней», – загадочно объяснял Михалыч происхождение шрама), седая нечесаная борода придавала его облику нечто библейское. Прежде он работал на большом заводе, его ценили как толкового инженера. От тех лет остался у него серый пиджак, который он неизменно одевал поверх футболки, и очки в роговой оправе (как могли очки, вещь хрупкая, сохраниться в череде бесприютных дней, оставалось загадкой). Без очков Михалыч не представлял своего существования, и как-то раз, забыв, куда их убрал, он понял, что мир – сплошной туман, где бродят не люди, а лишь очертания, где нет предметов, а есть их последствия – синяки и шишки; к концу дня он очки нашел и первым делом открыл книгу – вновь обретенное счастье чтения можно было сравнить с чувством верующего в святой день Рождества.
Еще от предыдущей жизни остались у него воспоминания: семья, жена и дочь, двадцать счастливых совместных лет. Точкой отсчета, когда началось плохое, он считал замужество дочери, ее окончательное решение (чего в нем было больше – расчета или упрямства?) уехать из России, бросить институт, жениха, добродушного, заботливого парня – и ради чего? – неужто ради этого низкорослого французика, в котором все – тоненькие усики, тщательный пробор волос, маслянистые глазки и, главное, снисходительная улыбочка – выдавали человека крайне неприятного и скользкого? Михалыч сразу невзлюбил француза, запретил дочери с ним встречаться и на единственный довод жены – мол, во Франции жить намного легче и спокойнее – всегда отвечал: «Не было в нашем роду никого, кто бы променял Россию на сытую жизнь за границей. Не было и не будет. Если ослушается и уедет, то знать ее не желаю». Случилось, однако, именно то, чего он боялся – дочь сбежала. В гневе он порвал ее прощальную записку, даже не прочитав, и заявил жене: «Слышать о ней больше не хочу». Жена долго плакала, а через два дня у нее случился инфаркт, а спустя еще два дня, уже в больнице, она скончалась. Что он испытал в тот момент?.. Он никому не говорил, да и память его не удержала от тех дней ни мгновения.
После похорон он как будто потерял рассудок. Заперся дома, никого не впускал, запил страшно, до чертиков. И вот в таком состоянии он продал квартиру какому-то проходимцу, а сам обосновался в подвале соседнего дома. Почти год он жил как в угаре, просыпаясь только затем, чтобы купить водку, и засыпая только тогда, когда водка заканчивалась. Он плохо помнил, кто он такой, и совсем не понимал, зачем живет и кто те люди, оборванные и грязные, которые теперь его окружали. Постепенно, главным образом потому, что закончились деньги и сами собой исчезли собутыльники, он пришел в себя, огляделся, понял, какие изменения произошли вокруг, но было уже поздно – квартиру не вернешь, деньги растрачены до копейки, вдобавок, в череде пьяных дней, недель, месяцев, куда-то пропал, а может, был украден, его паспорт.
Разумеется, он предпринимал попытки исправить положение: обращался к бывшим знакомым, сослуживцам, искал правды в различных учреждениях, – но везде и всюду отворачивались от грязного, небритого оборванца, слегка, правда, похожего на Валерия Михайловича Борщевского. Что еще он мог сделать? Разыскивать дочь казалось делом безнадежным, да и стыдно было – своего теперешнего вида, прежней нетерпимости, когда он запретил ей выходить замуж. А как бы он смог объяснить дочери, отчего умерла мать и почему он превратился в бомжа? Гораздо проще было убедить себя, что такова его участь и что-либо менять уже поздно.
Единственным местом, которое связывало Михалыча с прежней жизнью, было Смоленское кладбище. Могила жены, куда он приходил то с цветами, то с банкой краски, чтобы подновить памятник, а то и с бутылкой водки, чтобы помянуть, находилась с краю кладбища, у самой дороги. Проходя вдоль ограды, Михалыч непроизвольно оглядывался окрест: одинокое здание кладбищенской администрации, березы, тополя, мелькание крестов между стволами… Нет, он не рассчитывал увидеть дочь… Но все-таки каждый раз смотрел по сторонам, а потом, приходя на могилу, подолгу искал следы пребывания дочери, но лишь однажды обнаружил венок из ромашек, за которым, впрочем, вскоре прибежала белокурая девчонка с точно таким же венком на голове.
На кладбище он и познакомился с Серегой. Как-то раз среди местных бомжей Михалыч увидел незнакомого парня, коренастого и кривоногого, по лицу которого блуждала наглая усмешка. Ему было лет двадцать, а может, тридцать (по бомжам всегда трудно определить возраст), одежда его отличалась изысканностью – спортивный «адидасовский» костюм считался среди бомжей роскошью (как потом выяснилось, Серега незадолго перед тем украл костюм на Андреевском рынке). Когда Михалыч подошел ближе, то понял, что парня собираются бить за ужасную в их мире провинность – попытку украсть добытые на всю компанию продукты – просроченные консервы с мясом и фасолью. Михалыч вступился за парня, и бомжи, учитывая авторитет заступника, отпустили Серегу.
– Если хочешь, можешь идти со мною, – предложил Михалыч. – Я живу на Среднем.
– На среднем уровне, что ли? – ухмыльнулся Серега.
– Да ты совсем дремучий. Средний – это название проспекта.
– Ну че, можно и с тобой…
Михалыч, как мог, пытался учить жизни и бомжовским правилам своего напарника, но тот оказался парнем строптивым; если на словах и соглашался с Михалычем, то все равно потом делал по-своему. Однажды, сильно выпив, Серега разоткровенничался:
– Упрямым я был с детства. В общем-то, упрямство меня и сгубило…
А потом он рассказал, что родился в небольшой деревне, всегда хотел перебраться в город, хотя родня и знакомые его отговаривали. «Не могу больше жить в этой дыре, – отвечал он, – мне нужны хорошие заработки». Однако про себя он знал, что едет не столько ради денег, сколько потому, что городская жизнь гораздо интереснее и веселее. Из города он писал домой письма, где сообщал, что работает на заводе, получает большую зарплату и вскоре его назначат мастером. На самом деле по приезду в Питер он познакомился на вокзале с разбитной девицей по имени Таня, стал у нее жить, но через несколько месяцев они поссорились, и Серега оказался на улице. Поскольку на работу он так и не устроился, а жить привык сытно, первое, что пришло ему в голову – найти новую девицу и поселиться у нее. Однако то, что сначала получилось само собою, теперь, при всем старании, не выходило – девицы шарахались от него, как от чумного. Он жил один, жил даже беднее, чем бомжи, которые обыкновенно сбивались в стаи и поддерживали друг друга. Возвращаться домой ему было стыдно, кроме того, останавливала суетная мыслишка: как только он надумает уехать, тут-то как раз шанс и подвернется. Какой шанс?.. Да любой, город огромный, только успевай ловить…
Изредка, когда находились какие-то деньги, Серега продолжал писать домой письма с уверениями в своем полном благополучии. Меж тем его жизнь становилась только хуже, сил теперь хватало лишь на то, чтобы добывать на помойке отбросы и старые тряпки. С ужасом он думал: как будет зимой?.. Когда бороться с голодом стало невозможно, он попытался украсть продукты у бомжей, – тут-то и появился старый дядька с всклокоченной бородой…
За три года совместного бродяжничества они перепробовали различные способы ночлега: подвалы и чердаки, вокзалы и приюты для бездомных (в приютах царил нестерпимый казенный дух), какие-то мастерские и заброшенные дома, сараи и скамейки в парках. Существенной разницы между всеми этими местами Михалыч не заметил, а объединяло их то, что нигде нельзя было оставаться надолго; возмущенные жильцы, дворники и полицейские бдительно следили за тем, чтобы «эти вонючие бомжи» не появлялись на их территории. Несколько месяцев назад Михалыч с Серегой нашли почти идеальное место для ночлега – большой дом на Среднем проспекте, откуда жильцов давно выселили в расчете на скорый ремонт, да то ли про ремонт забыли, то ли денег не нашли, так что до сих пор никто там не жил. Дом прекрасно сохранился, в отдельных комнатах остались столы, шкафы, стулья. Однажды в квартире на третьем этаже Михалыч обнаружил два стеллажа, заставленных книгами (прежде он читал в основном книги технические, здесь же были исключительно художественные – и в этом он увидел особый знак, ибо, если меняется жизнь, то и литература должна меняться). С того дня чтение стало любимым его занятием. Если бы не нужда добывать пропитание, он читал бы целыми днями.
В хорошую погоду Михалыч брал книгу с собой, чтобы почитать на воздухе, и часто, невзирая на шуточки бомжей, садился с книгой в том самом сквере, напротив «капельницы». Здесь прежде было церковное кладбище, после революции его сравняли с землей и на его месте разбили сквер, оградой которого служил бывший кладбищенский забор. Странно, но, уничтожив кладбище, власти сохранили храм – небогато украшенный, но высокий, с пятью луковичными главами и многоярусной колокольней. В одном из старых церковных строений теперь располагалось отделение полиции, куда из сквера имелся выход; существовало еще два выхода, один из которых вел к храму, другой – к «капельнице». Местные жители, памятуя о том, что сквер стоит «на костях», старались обходить его стороной, тогда как бомжи, народ не суеверный, охотно заходили сюда и даже устраивались на ночлег. Их тут меньше трогали, кроме того, можно было подработать грузчиком или дворником возле расположенных неподалеку ларьков. Бомжи сдвигали скамейки, ставили их буквой «П» и подолгу сидели, играя в карты и обсуждая, где достать деньги и переночевать. Возле скамеек всегда было грязно – окурки, бумаги, пробки от бутылок.
Михалыч с Серегой давно поняли, что «менты» редко тревожат бомжей, поскольку обобрать их невозможно, однако на всякий случай всегда выбирали скамейку в углу сквера, подальше от полиции.
– Хорошо, но мало, – сказал Серега, по привычке ища глазами пустые бутылки. – Эх, сейчас бы бутылок десять достать и еще выпить!.. А искать долго, да и лень... Слушай, Михалыч, а у тебя покурить есть?
Михалыч достал из кармана пиджака два почерневших окурка, один дал Сереге, другой оставил себе.
– Пойду все-таки поищу бутылки, может, и пожрать чего-нибудь надыбаю. Ты как, Михалыч, пожрать не откажешься?
– Вопрос риторический. Только, думаю, ты ничего не найдешь.
Михалыч долго глядел на удалявшегося Серегу, а тот шел, низко опустив голову и разглядывая что-то в траве, – со стороны, ни дать ни взять грибник заблудился и попал в самый центр города. Затем Серега исчез из виду, а вместо него из-за ограды появилась… Кто, кто это?.. Михалыч вглядывался, протирал стекла очков, пока не узнал… Дочь, какой она была в 14-15 лет: худощавая, высокая, ростом пошедшая в него, лицом похожая на мать – тот же очерк губ, тот же чуть курносый нос и те же серо-голубые глаза. Он хорошо помнил ее в детстве, подростком, но, странное дело, совсем не помнил, как она выглядела, когда уезжала во Францию… Сейчас она наверняка ищет его, но найти, разумеется, не может. Да и не нужно им встречаться: молодая женщина из европейской страны и вызывающий лишь брезгливое чувство бомж… Вот если бы он мог зажить прежней человеческой жизнью, тогда бы он сам приехал к ней в Париж, попросил у нее прощения… Но к чему пустые мечты? Так, как ему привиделось, никогда не будет; он, хоть и бомж, но не сумасшедший; вот и девочка, которая только-только прошла мимо, вовсе не похожа на его дочь – чернявая, плотного телосложения... в «адидасовском» костюме?!..
– Эй, Михалыч, ты что, спишь? Смотрит на меня и не видит… Я не один, с Анькой пришел. Хожу, ищу, ничего нет, глаза поднимаю: Бог мой, Анька идет и бутылка при ней! Так что я привел Аньку с бутылкой, точнее – бутылку с Анькой.
Серега радостно тараторил, а рядом с ним молча стояла женщина довольно странного вида: невысокая, с тугим пучком волос на затылке, одетая, несмотря на жаркую погоду, в затрапезное коричневое пальто; на кончике носа у нее каким-то чудом держались и не падали огромные очки в квадратной оправе. Это и была Анька, бывшая школьная учительница, то ли по сокращению, то ли из-за какого-то конфликта уволенная с работы. Никто толком не знал, как Анька очутилась на улице. Она почти ничего не рассказывала, а бомжи предпочитали домысливать, какая трагедия произошла в ее жизни – любая загадка лучше банального объяснения. Анька была очень молчалива и порой могла в течение нескольких часов не проронить ни слова, лишь исподлобья поглядывая через толстые стекла своих очков. Вот тогда-то и казалось, что ее место в сумасшедшем доме, хотя в другие дни она выглядела вполне нормальной, так что возникало подозрение – уж не симулирует ли она? Но даже те, кто считал Аньку сумасшедшей, признавали: более доброго человека на всем Васильевском острове не сыскать.
– Вот за что я тебя люблю, так это за твою отзывчивую душу, – продолжал балагурить Серега, обращаясь к Аньке. – Если бы таких, как ты, было больше, то, глядишь, и бомжи бы у нас перевелись.
– Бомжи были, есть и будут, – веско заметил Михалыч. – И дело тут вовсе не в отзывчивости или благополучии. Вот гляди, уж на что, казалось бы, благополучная страна – Франция, а бомжей там не меньше нашего.
– Ладно-ладно, убедил, – закончил неинтересный ему спор Серега. – Я вот что, Аннушка, у тебя спросить хочу: откуда водка-то? Сперла, небось?
Анька, насупившись, молчала, но потом как-то беззащитно улыбнулась и ответила:
– Ты, Сережа, видно Библию не читал и про заповеди ничего не знаешь. А если будешь меня оскорблять, то я тебя в угол поставлю.
– Ну вот, сразу видно, бывшая учителка. Раз ты такая умная, ответь: почему у нас, что ни бомж, то обязательно Михалыч или Серега?
– Знаешь, – вмешался Михалыч, – астрологи утверждают, что между именем человека и его судьбой существует непосредственная связь и от того, как тебя назовут, зависит, как ты проживешь жизнь. Скажем, если тебя назовут Александр или Владимир, то ты, вполне возможно, станешь императором или президентом, а если назовут Сергеем, то быть тебе бомжем.
– Фигня какая-то, – небрежно отмахнулся Серега, разливая водку в пластмассовые стаканчики и от усердия высунув язык. – Ну вот, кажется, никого не обидел.
После того, как выпили во второй раз, Серега раскраснелся и вдруг, охваченный внезапной радостью, заговорил:
– Эх, погода чудная! Ты посмотри, все радуется: и деревья, и птицы, и люди, и даже мухи с комарами и те как-то по-особому жужжат. А тут сидишь, как дурак, весь грязный и оборванный, и думаешь только о том, что будешь жрать завтра… В деревне сейчас хорошо! Когда выходишь утром из дома, то прямиком в сад, а там все цветет: яблони, вишни, сливы и запах стоит такой густой, что голова начинает кружиться. Стоишь на крыльце и зеваешь со сна и от этого воздуха. А дальше – огороды и огороды: картошка, клубника, лук, капуста, и никуда ходить не надо – собирай и ешь. Поешь и идешь по улице, и скоро она превращается в дорогу. Со всех сторон травы шумят от ветра, а когда поднимаешься на холм, то оттуда смотришь окрест: поля, поля... и все разноцветные, как заплатки на рубахе, и все разные – то длинные и узкие, то, наоборот, широкие. Стоишь, значит, под теплым ветром, а потом ложишься в траву и смотришь на небо, высокое, голубое-голубое. И так небо далеко от тебя, и так кругом спокойно, что забываешься и засыпаешь, пока не закапает дождь или не разбудит что-нибудь… Эх, да что вам, городским, говорить – ничего вы не поймете!
Анька слушала очень серьезно, даже рот приоткрыла, а потом вдруг также серьезно запела громким неприятным голосом что-то неразборчивое. Михалыч же думал о своем. В последнее время это стало его привычкой: сидеть и размышлять, находя уединение даже в неспокойной компании бомжей, которые, бывало, смеялись, когда какой-нибудь их вопрос заставал Михалыча врасплох. Сейчас он думал о том, что бомжами не рождаются, а становятся. Вот, например, Серега: когда он рассказывает о деревне, природе, его просто не узнать. Как меняется его речь, даже взгляд становится другим! И так со всеми, со всеми нищими и неудачниками. У всех была какая-то другая, счастливая жизнь, и вернуться туда – главная, может быть, тайная мечта, однако осуществить ее они не могут – не только из-за своих нынешних обстоятельств, но и потому, что у них парализована воля, а бродячая жизнь засасывает и выбраться становится все сложнее. И он, Михалыч, отнюдь не исключение. Одни фантазии: дочь, Париж, новая, точнее старая, жизнь. И откуда у них эта гордость? Серега гордый – не хочет из гордости возвращаться в деревню. И он сам гордый – увидеть дочь его самая большая мечта, но гордость, видите ли, не позволяет. И даже больная Анька и та горда – ничего не рассказывает из своей прошлой жизни, и вон как обиделась на глупый Серегин вопрос.
Несколько дождевых капель упало на лицо Михалычу, стукнуло в его пустой стакан. Он даже не шевельнулся, и только когда зазвонили в церкви, то поднял голову и, осмотревшись по сторонам, непонимающим взглядом уставился на Серегу, который увлеченно рассказывал о том, как бывший бомж решил принять участие в выборах, рассчитывая на то, что многочисленная армия бомжей дружно проголосует за своего (у Михалыча тотчас возникло возражение – как бомжи будут голосовать без паспорта? – но он промолчал). Серега сильно сомневался, сможет ли бывший бомж, став депутатом, отстаивать их интересы – «скорее всего, он просто захотел хорошо пожить и ему глубоко наплевать на своих товарищей». Анька внимательно слушала эту чушь, иногда кивала в знак согласия головой, а Серега, уже сильно пьяный, продолжал говорить без умолку.
– Пойдем, Серега, домой, – сказал Михалыч. – Дождь начинается, а зонта у нас почему-то нет. Ты не знаешь, почему?
Серега встал с трудом, поскольку, пока Михалыч размышлял, они с Анькой допили бутылку. Дойдя до ограды сквера, Серега неожиданно развернулся и заплетающейся походкой направился к Аньке, которая, запрокинув голову, смотрела на купола. Издали Михалыч видел, как Серега, взяв ее за плечи, троекратно и с чувством расцеловал.
Когда свернули на Средний проспект, дождь усилился, так что к своему жилищу они подошли совсем мокрые. Серега едва держался на ногах и временами мычал что-то невнятное. Обращаясь скорее к самому себе, чем к пьяному товарищу, Михалыч произнес:
– Ну вот, наш отель «Хилтон». Сейчас мы с тобой растопим печку и пообсохнем, а то как бы не заболеть. Ведь нам больничный вряд ли дадут.
– Спать, что ли? – невпопад спросил Серега.
Большой пятиэтажный дом зиял пустыми проемами окон, угрожающе нависал ветхими балконами над тротуаром. Несмотря на жалкий внешний вид, внутри дом был почти не тронут разрухой, – во всяком случае, так казалось Михалычу и Сереге. Жильцы непритязательные, они выбрали среди многочисленных комнат ту, где имелась старинная изразцовая печь. Дровами для нее служил паркет, сохранившейся на многих этажах.
Когда Михалыч с Серегой поднимались по широкой парадной лестнице, им навстречу выскочил мальчишка – дочерна загорелый, худой, в шортах и рваной футболке. Еще издали он закричал:
– Дядя Валера, я к вам заходил, а вас дома нет. Целый день не ел. У метро ничего не дают, только ругаются.
Михалыч порылся в карманах и вытащил два черствых пирожка, которые он предусмотрительно сохранил в расчете на завтрашний день.
– Спасибо! – что есть силы крикнул мальчишка и побежал вниз, прыгая через несколько ступеней.
– Кто там? – от резкого крика Серега встрепенулся, бессмысленным взглядом уставился на Михалыча. – Менты, что ли?
– Да нет, Лешка, беспризорник… Пошли, пошли быстрее.
У дверей их уже поджидал серый, довольно большой пес, которого бомжи называли Окурок. Целыми днями Окурок лежал где-нибудь на солнечном месте – не столько потому, что у него была перебита передняя лапа, сколько из-за природной лени, которая читалась в его постоянно слезящихся добрых глазах. Лишь изредка он вставал, чтобы встряхнуться, отогнать назойливых мух или чтобы подойти к еде, которую ему давали люди, жалеющие хромую собачку. Но как преображалась эта собачка, стоило только какому-нибудь псу забрести на ее территорию! Окурок с лаем бросался на противника и тот был вынужден убираться. Причем в такие минуты как будто проходила его больная лапа и казалось, что он просто подражает нищим коллегам из человеческого племени, хитро имитирующим то или иное увечье.
Когда Окурок увидел хозяев, то радостно подбежал к ним, стал лизать пьяного Серегу, однако тот, отпихнув пса, сразу бросился на диван. Через некоторое время комната наполнилась его громким храпом.
Чтобы растопить печь и высушить одежду, Михалыч, а следом за ним и пес, пошли наверх за паркетом. Михалыч, при помощи молотка и зубила, уже заканчивал работу, когда, отодрав очередную паркетину, обнаружил небольшую полость. Под громкий лай Окурка он осторожно опустил руку в подполье и нащупал там какой-то предмет. Вытащил, подошел к окну, где было светлее – металлическая коробка, настолько старая и грязная, что пришлось руками оттирать пыль и ржавчину, чтобы прочесть надпись вдоль лицевой стороны: «Торговый дом «Борис Суровцев», – и ниже: «Конфекты. 1912 г.» Открыть коробку никак не удавалось, тогда Михалыч, взяв зубило и подцепив им крышку, сильно ударил молотком – крышка отлетела в сторону, несколько монет упало на пол, а остальные, до половины заполнившие коробку, лежали плотной массой и переливались тускло-золотым светом. Без сомнения, это был клад и, судя по дате на крышке, спрятали его в революционные дни, когда иметь такое богатство было смерти подобно.
Михалыч быстро спустился вниз, попытался разбудить Серегу, но тот лишь пьяно мычал в ответ. Решив, что обрадует его утром, Михалыч стал раздеваться – надо было высушить одежду, благо дров он добыл много, на несколько дней вперед.
Отблески огня играли на лице Михалыча, то стирая его смущенную улыбку, то снова рисуя ее своим желтоватым светом. Неторопливо подкладывая дрова в печку и перемешивая их, так что искры с треском вылетали из поддувала, он думал о том, что вот так неожиданно начинает сбываться его мечта. Теперь ничто не мешает уехать в Париж, встретиться там с дочерью и зажить прежней жизнью. Не беда, что у него нет никаких документов, за деньги сейчас делают все – и квартиры, и паспорта, и визы. Он изредка глядел на Серегу и на пса, которые спали рядом, и представлял, как он устроит их судьбы: Серега заведет хозяйство, и можно будет приезжать к нему, смотреть на его пашни, скотину, жилье; Окурка вылечат – хорошая ветеринарная клиника, лекарства, уход, – а потом он заберет собаку с собой в новую жизнь. Вспомнил Михалыч и беспризорника Лешку и бывшую учительницу Аньку, которых нужно обязательно, так он решил, вырвать из среды бомжей, проституток и уголовников. И многих еще вспомнил он, пока сидел перед печкой в заброшенном доме, – а когда заснул, то снилась ему Франция, Париж летом и каштаны в цвету, Триумфальная арка и Елисейские поля в огнях рекламы со снующими туда-сюда автомобилями; снилась Эйфелева башня и утренний туман вдоль Сены, мосты над ней, под которыми парижские клошары коротают ночь, Собор Парижской Богоматери и кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, где могила Бунина, чью книгу он теперь читал, всегда убрана живыми цветами; снились кривые парижские улочки с маленькими книжными лавками и уютными кафе, куда можно зайти выпить бокал вина и купить книгу; снился Монмартр, где ни на секунду не останавливается веселый карнавал и где голуби вьются над черепичными крышами средневековых домов, а ночные гуляки оглашают переулки пьяными криками. Снилось все то, что он знал о Париже из книг и чего никогда не видел в жизни.
Утром, лизнув в лицо, его разбудил пес. Михалыч встал, подошел к печке, за которой вчера спрятал коробку с монетами, и не нашел ничего, кроме пыли. Не было и очков. Там, где он обыкновенно их оставлял, – на стуле возле печки, – лежала только книга «Законы психологии» и томик Бунина. Думая, что, отыскав очки, он найдет и коробку, Михалыч осторожно стал шарить руками по выступам печки, по книжным полкам, – и вдруг услышал, как под его ногой что-то хрустнуло. Нагнулся, поднял… Одно стекло раскололось точно посередине, другое, хоть и не выпало, однако смотреть через него было затруднительно – от центра к краям паутиной разбегались мелкие трещины. Кто мог смахнуть очки со стула – то ли Окурок, то ли Серега, если он вставал с похмелья… Михалыч оглянулся: Серегин диван был пуст, зато на столе, рядом с диваном, лежала записка, где разбегались корявые буквы – возможно, из-за треснувших стекол, – и сплошь ошибки в словах – и тут уж очки были ни при чем: «Извини, Михалыч. Каробку взял я. Ведь ты уже старый. У тебя нет мечты. Зачем тебе денги? А я моладой. Смогу изминить свою жизнь. Извини».
Странно, но первой реакцией было удивление от того, что Серега извинился два раза, хотя раньше никто не слышал от него «извини»… Некоторое время Михалыч сидел без движения, лишь медленно поглаживал пальцем гладкий и еще теплый изразец печки. А потом пришли мысли – разрозненные, тяжелые, сбивчивые...
Жизнь его, значит, по-прежнему будет устроена так: комната в расселенном доме, с чужой старой мебелью, с выбитыми стеклами, грязью, – но даже отсюда, как только появятся строители, его выгонят… Он, как вечный жид, будет скитаться под дождем и снегом, в постоянном поиске пищи… Ему, в отличие от таких, как Серега, гораздо тяжелее переносить свое унизительное положение, поскольку он образован, ему есть с чем сравнивать… Хотя, с другой стороны, книги, особенно те, которые он читал в последнее время, приучили его к терпению, выработали в нем четкое представление – у тех, кого интересуют лишь успехи и деньги, за душой, как правило, ничего нет, и, наоборот, люди думающие ведут, зачастую сознательно, аскетический образ жизни, чтобы излишествами не иссушать мысль… Стало быть, его стезя определилась теперь окончательно: наружное ничтожество и внутренняя глубина… И раз судьба лишь подразнила его, вручив и тотчас забрав клад, то и впредь он не должен ждать подачек, а должен идти вперед, довольствуясь тем малым, чем награждает его всякий день… Жаль только одного: не сможет он увидеть дочь, не сможет покаяться…
Чувствуя внутренний жар, Михалыч подошел к окну с выбитыми стеклами, подставил голову под свежий ветерок. Серегина записка ненужно мялась в его руке, а Окурок с усердием лизал эту руку и временами скулил.
Внизу, вставленный в раму окна и играющий бликами на разбитых очках, оживал город: по Среднему проспекту проносились пока еще редкие автомобили; спешили куда-то первые заспанные прохожие; переваливались на стыках колеса трамваев, от грохота которых дребезжала нехитрая посуда бомжей.
Худой загорелый подросток быстро пересек проспект, встал посреди тротуара и, задрав голову вверх, прокричал:
– Дядя Валера! Дядя Валера!
Фигура Михалыча, хорошо видная в проеме окна, не шелохнулась. Сквозь расколотые стекла он смутно видел подростка и хотя, приглядевшись, узнал в нем беспризорника Лешку, понять, что тот кричит, не мог. Он напрягал слух, даже щурился от усердия, но разбирал только:
– Дядя Валера!
Была долгая пауза, потом он улыбнулся, снял очки, протер пальцами заслезившиеся глаза и, продолжая улыбаться, помахал Лешке рукой.
Лешка удивленно посмотрел на Михалыча. Он сомневался, хорошо ли его слышно, тем более что сзади один за другим проехали два трамвая. Подойдя ближе, Лешка сложил ладони кольцом вокруг рта и заорал своим звонким голосом так, что несколько прохожих оглянулись:
– С Серегой – беда! Попал под трамвай! Спускайтесь!
Дмитрий Михайлович Тарасов. Родился в марте 1965 года в Ленинграде. Работал инженером, экскурсоводом, журналистом, сейчас работает редактором в телекомпании «Петербургское телевидение». Публиковался в журналах «Нева», «Звезда», «Новая Юность», «Москва», «Сибирские огни», «Север», «Нижний Новгород», «Дон», «Крещатик», «Зинзивер», «Северная Аврора» и других. Рассказы переводились на сербский язык. Автор трех книг прозы: романы «Пятый Собор» и «Сергей Павлович Королев, который работает консьержем», сборник рассказов «Считая до ста». Член Союза писателей России с 2011 года.
