Война, достигла сегодня той точки или предела, который наглядно, на примерах конкретных человеческих судеб, показывает ее чудовищный размах. Недавно я узнал о смерти человека, погибшего, если использовать официальный жаргон, “на линии боевого соприкосновения”, проще говоря, на передовой. После своей “второй” эмиграции в пятнадцатом году я приезжаю в Россию нечасто и ненадолго. Поэтому число моих российских контактов медленно, но предсказуемо редело все это время, а погибший не был моим другом, всего лишь знакомым, к тому же не из числа “добрых”. Из всего вышесказанного естественно следует один печальный, но логичный вывод: если даже в ограниченном срезе моего российского общения зияет сегодня столь явственная брешь, значит, дело, и правда, зашло далеко…
Однако, все по порядку. В десятом или одиннадцатом году нашу тесную и не слишком доступную для посторонних московскую тусовку пополнил не совсем характерный для нее персонаж. Его звали Глеб. Персонаж родился в одной из бывших советских республик, не то в Баку, не то в Душанбе. Окончив десятилетку и отслужив в армии, Глеб перебрался в Москву, где освоил нетривиальную профессию театрального гримера. Не знаю, как долго он работал по профессии и чем еще зарабатывал на жизнь, знаю лишь, что, попытав счастья в Америке и, вероятно, не найдя его, он снова объявился в Москве в самом конце нулевых.
Глеб не то, что был образован или начитан, но был, как говорится, в меру нахватан, а также не лишен некоторого богемного налета и своеобразного обаяния. Он нравился разведенной женщине с редким именем Ольга, которая всячески помогала ему, особенно на ранней стадии его повторного появления в столице. Помогала всем, чем могла, в том числе деньгами, и однажды Ольга позвонила мне с просьбой в очередной раз выручить ее пассию. Дело в том, что Глеб, по моему совету и ручательству, поселился в Переделкино - в легендарном Доме Творчества. Не знаю, как дело обстоит сейчас, но в нулевые-десятые годы этот объект все еще находился в ведении союза писателей Москвы. Комнаты членам союза сдавались со значительной скидкой, но все же не были бесплатными, а у Глеба не было средств и на подобное жилье. В общем, я не поленился съездить в ту зиму в Переделкино и, задействовав свою писательскую корочку, снять для него комнату в Доме Творчества, а оплату его тогдашних апартаментов профинансировала Ольга. Невесть какая помощь с моей стороны, и все же много ли найдется желающих оказать ее малознакомому, сильно пьющему человеку, вроде Глеба, который явно любил халяву и не всегда возвращал свои монетарные и прочие долги помогавшим ему. Ольга была тогда (и остается сегодня) женщиной обеспеченной, когда переделкинская “идиллия” Глеба закончилась, она приобрела и юридически зафиксировала за ним дачный участок в Подмосковье, предоставив также ключи от одной из своих квартир для зимних постоев ее возлюбленного.
Однажды Ольга пригласила меня домой по случаю какого-то торжества, кажется, дня ее рождения, на котором присутствовал и Глеб. На календаре уже значился 2014 год, а Крым уже стал “нашим”. Едва я переступил порог олиной квартиры, ее бакинско-заокеанский бойфренд принялся, что называется, быковать и наезжать на присутствующих… в первую очередь, на меня: “Ну, что скажешь американец: “God bless America? Cлава, Украине”? Я не планировал обсуждать в тот вечер политику, но Глеб от меня не отставал: “Ваши Соединенные Штаты должны извиниться перед Россией…” и далее, в том же духе, как будто я занимал, по меньшей мере, должность военного атташе американского посольства в Москве. Я попытался было прояснить свою позицию по аннексии полуострова, но пламенный патриот оборвал меня на полуслове: “молчи, иначе ты сейчас уйдешь отсюда…” Последовало всеобщее напряженное молчание. Ольга вышла в ту минуту на кухню и не слышала реплики Г, а мне не хотелось портить ее праздник шумной разборкой, и я ушел по-английски, не простившись в тот вечер даже с хозяйкой квартиры. Не буду сгущать краски, развивая тему “черной неблагодарности”, но что это было, если не наглядная ее иллюстрация.
Пару месяцев спустя я снова был приглашен в гости к Ольге, когда раздался звонок от Глеба, который попросил своего абонента передать трубку мне. Г не мог не помнить, что сравнительно недавно повел себя, как животное на букву С, ассоциирующееся с определенным типом взаимодействия с внешним миром. И, вероятно, для того, чтобы как-то развеять осадок от памятного вечера, выдвинул вдруг неожиданное (я никогда не просил его об этом) предложение устроить меня на работу в качестве преподавателя английского языка студентам какого-то престижного московского ВУЗа. Я ответил, что принял твердое решение покинуть страну и вернуться в Нью-Йорк, на что Глеб отреагировал риторическим вопросом: “неужели тебе там будет лучше”? Мне захотелось съязвить и сказать, что “там” ниже средний количественный показатель персонажей, вроде него, но я вновь сдержался и вернул телефон Оле.
Когда началась СВО, Глеб предсказуемо поддержал эту кровавую авантюру, а где-то в конце 24-го года выразил намерение подписать контракт вольнонаемного с министерством обороны. По понятным причинам, наша компания к тому времени заметно поубавилась, а Глебу уже стукнуло шестьдесят, и знакомые во главе с Ольгой принялись активно отговаривать его от “идиотского юношеского поступка”. В ответ Глеб вполне серьезно предрекал близкий конец войны и обещал вернуться уже весной, поспев к параду победы. Впрочем, для мотивации своего героического решения он не произносил патриотических клише о нависшей над Россией натовской угрозе… или о защите русскоговорящих соплеменников от свирепствующих украинских фашистов. Подобный поступок дурачка с промытыми мозгами еще мог вызвать не уважение, конечно, но своеобразное сожаление даже у не отравленного официальной пропагандой человека. Однако Глеб отправился в Украину не “сражаться за родину”, а за финансовыми выгодами, прописанными в договоре наемника. Для того, чтобы, как он выразился: “вырвать бабло у Собянина и у министерства обороны”. Никакие, даже самые отчаянные, денежные трудности не оправдывают наемника СВО в моем понимании, но положение Глеба трудно было назвать критическим. У него была крыша над головой, собственная недвижимость в Подмосковье, расположение Ольги, наконец… На нем не висела многодетная семья или неподъемная ипотека. На “вырванное у Собянина бабло” он намеревался купить квартиру в центре Москвы, но этим мечтам не суждено было сбыться.
Дело в том, что когда очередная жертва (особенно, если это возрастной рекрут) контактирует минобороны на предмет подписания контракта, искушенные представители вышеупомянутого ведомства, поступают, как правило, хитро. Дабы не потерять в общем тоннаже пушечного мяса, они исключают во время собеседований более, чем реальную перспективу попадания подписанта на передовую, и сулят ему непыльную должность по перекладыванию бумажек в каком-нибудь штабе… или работу на одной из армейских кухонь, к примеру. Глеб понадеялся к тому же на свое знание обиходного английского и на разносторонние, простиравшиеся аж до российского генералитета связи Ольги. Кроме того, как уже было сказано выше, он не был лишен определенной харизмы… и план поначалу срабатывал - почти год ему удавалось избежать передовой, в основном, благодаря приятельским отношениям, которые он умело завязывал с командованием своего подразделения.
Однако, судя по информации, поступающей сегодня из самых разных источников, кризис кадров в российской армии все же наступил. Общие знакомые рассказывали о том, что приезжая несколько раз в свой недолгий московский отпуск, Глеб был неузнаваем. Сказать, что он был сильно подавлен, означает, приглушив краски, не сказать ничего. Он мало ел, совсем не употреблял спиртного и почти ничего не говорил. Возможно, ему открылась зловещая правда этой бессмысленной войны - та правда, которую не увидишь на экране российского ящика, и о которой нечасто и вскользь рассказывают нам пленные и дезертиры. Или он попросту предчувствовал нечто неизбежное… не знаю. Но неизбежное случилось. От Глеба долго не было вестей и Ольга принялась непрерывно звонить в его воинскую часть. Прошла неделя или две и ей сообщили, что не могут опознать находящееся в так называемой “килл-зоне” тело ее погибшего “родственника”, так как, по понятным причинам, не могут до него добраться. Звонивший, впрочем, высказал 99-процентную уверенность в том, что был труп Глеба К, отправленного накануне “на выполнение боевого задания”. Через некоторое время его тело опознали.
Это мрачная и, конечно, грустная история. О погибших не принято говорить плохо, но я не буду лить релятивистские слезы, рассуждая о жестоком мире, в котором мы живем, и сам буду в чем-то беспощаден. В своей гражданской, так сказать, жизни Глеб был агрессивно пьющим, ватным “патриотом”. Cлово патриот в контексте СВО взято мной в кавычки не впервые. В моем понимании, подлинные патриоты страны (пусть их подавляющее меньшинство) выступают, в той ли иной форме, против этой чудовищной войны, по крайней мере, не поддерживают ее вербально.
Мотивируя свое наемничество финансовой выгодой, Глеб подписал контракт убийцы де-факто не только из-за денег, конечно. В этой жизни он ратовал за неписанное право наследного хозяина, которому что-то всерьез недодали. Он не мог внятно сформулировать свое жизненное кредо, возможно, даже стеснялся его, но на уровне подсознания готов был сражаться за априорною право быть “старшим среди младших”, за негласное право затыкать рот несогласным и за прочие подобные привилегии. Просто, в спущенном сверху и поддержанном большей частью населения понятийном дискурсе хама младшими и несогласными оказались сегодня “хохлы, которые посмели залупнуться на Россию”. По своим взглядам, Глеб – антипод героя Алексея Серебрякова из фильма “Левиафан”, которого роднит с ним лишь трагический итог прожитой жизни. Это мэр города Прибрежного, оказавшийся в шкуре бомжа, но всегда оправдывающий при этом грубую силу. Если она исходит от верховной власти, конечно, поскольку в его мифической картине государственного устройства неправым может быть градоначальник, но не государь.
Неприятно удивляет и готовность сегодняшнего общества наваривать на жизнях подобных себе. Кто-то ведь привел Глеба в военкомат, если не за ручку, то творчески имплементировав (так или иначе) печально известный рекламный слоган “приведи друга, получишь вдвойне”. Не меньше огорчает и другое - я достаточно хорошо знал Глеба для того, чтобы увидеть, что это персонаж типический. Не берусь делать итоговых заключений, но знаю, что таких, как он немало, а хлесткая поговорка “за что боролся на то и напоролся” предельно точно описывает грустный конец этого человека.
Сергей Григорьевич Шабалин — поэт, журналист, эссеист. Номинант премии “Московский счет”, лауреат журнала “Новая Юность”, член редколлегии журнала “Слово\Word”, член союза писателей Москвы. В 2002–2003 продюсер и ведущий литературной программы “Стойло Пегаса” на радио “Новый Век” (НЙ). Родился и вырос в Москве, в 1977 уехал вместе с семьей в США. Учился в “Квинс Колледж”. Окончил ньюйоркский художественный колледж «Сenter for the Media Arts» (факультет дизайна). Работал охранником, таксистом, водителем медтранспорта. Стихи, эссе и статьи публиковались в журналах “Время и мы”, «Новая Юность», “Континент”, “Новый Журнал”, «Дружба народов», “Prosodia”, “Зинзивер”, “Арион”, в газетах “Новое Русское Слово”, “Независимая газета”, “Труд” и др. Автор пяти сборников стихов. В настоящее время живет в Нью-Йорке.
