Если рассматривать науку как поле свободной конкуренции идей, то закономерно писать ее историю как историю «победителей» — ученых, совершивших большие открытия и добившихся всеобщего признания. Однако в реальности работа ученого зависит не только от таланта и трудолюбия, но и от места в научной иерархии, а также от внешних обстоятельств, в частности от политики государства. Особенно важно учитывать это при исследовании гуманитарной науки в СССР, благосклонной лишь к тем, кто безоговорочно разделял догмы марксистско-ленинской идеологии и не отклонялся от линии партии. В книге С. Криха рассказывается о судьбах советских историков древности, прежде всего тех, кто остался на периферии научной жизни. Среди них были как истинные нонконформисты, так и тяготевшие к мейнстриму, но не сумевшие в него встроиться. Автор подробно рассматривает стратегии поведения «периферийных» историков, процессы взаимодействия «периферии» и «ядра» и, наконец, тенденции развития (или угасания) идей в советской исторической науке о древности. Изучение этого материала позволяет по-новому ответить на вопрос, что же в итоге получилось у советской исторической науки и была ли альтернатива. Сергей Крих — доктор исторических наук, профессор исторического факультета Омского государственного университета имени Ф. М. Достоевского.

"- Кто их ведёт? / Бог отвечает: - Аз. / - Тяжел ли груз? / Бог молвит: - Непомерен. / Их помыслы не все поймут из вас / Лишь потому, что путь их преждевремен. / Не каждому пройти его дано, / Не всякий жизнь готов поставить на кон…"

"Вырастают горы, шуршат луга, / И дорога нитью вползает в пяльца. / Тишина поёт. Тишина кругла. / Тишина научена возвращаться."

"мне видится нечто полукитайское / в облике кривых черных ветвей. / осень — оранжевый оползень — / обнажила жилы тополей на драконьих лапах. / и на небе как на колоде палача / горит разрубленное ожерелье из черного жемчуга..."

«Я люблю неожиданное, люблю, когда меня удивляют, и пишу для таких же, как я. Одним людям уютно и спокойно в сотворенном мире, как в меблированной комнате. Вселились и живут, ничего не меняя, не переставляя. Другие предпочитают создать свой мир — от начала времен. Я так и делаю. У меня много вариантов сотворения мира».

Вывод первый: умеренное невежество куда как полезнее для рода людского, нежели пагубная пытливость в откапывании так называемой «истины». К чему копаться-то? Мы же не кроты, но человеки. Потому бойтесь мудрствующих. А пуще всего – философов. Ведь сказал Пророк: «О вы, которые уверовали! Берегитесь многих мыслей». Не забывайте и справедливые поношения Тертуллиана Карфагенского в адрес все тех же философов, «отвратительных животных, торгующих ложной мудростью», и диалектики, «матери ересей, изобретения жалкого Аристотеля».

Российский график Виктор Меламед, широко известный работами для ведущих отечественных и зарубежных газет и журналов — Коммерсантъ, Эксперт, The Rolling Stone, The New Yorker, — в своей книге делится размышлениями об искусстве портрета в прошлом и настоящем, в высокой и популярной культуре, в живописи, иллюстрации, карикатуре и дизайне. Подходя к созданию портрета с практической точки зрения и отодвигая завесу перед творческой «кухней» художника, автор ненавязчиво поднимает планку и предлагает нам задуматься о том, как формируется и воспринимается образ человека.

«Батум» Булгакова много лет не сходил в Ашхабаде со сцены. Известно, что, несмотря на негласный запрет, где-нибудь в глубинке могли поставить и «Гамлета», и «Макбета». А в Норильском театре, по словам Смоктуновского, который там начинал свою карьеру, представляли «Ричарда III».

Итак, настал февраль, все решено,/ Назначен день и час в Фонтанном Доме./ С утра темно, дождь строчками в окно/ Стучит (чернил и плакать!), и влекомы/ Деревья, мокрый дом, слова, стихи/ Желанием уснуть.

Формально Паули спор проиграл, но только потому, что не угадал со сроком. Эйнштейну потребовался не год, а два, чтобы отказаться от идеи использовать «абсолютный параллелизм». В письме Паули от 22 января 1932 года, написанном из калифорнийского города Пасадена, где расположен знаменитый Калифорнийский технологический институт, или сокращенно Калтех, Эйнштейн признал свое поражение: «Вы всё-таки были правы, негодник вы этакий».

Книга современного британского исследователя Грэма Харви предлагает принципиально новый взгляд на религиозность и на то, как ее изучать. Религия здесь не ограничивается высокой теологией, привычными институциональными рамками и понятиями западноевропейской интеллектуальной культуры — она включена в поток реальной жизни реальных людей и потому рассматривается как одно из измерений повседневности. Каким образом религия связана с приготовлением пищи и правилами совместных трапез? Как регулирует сексуальные отношения и само представление о телесности? Как определяет взаимодействие с чужаками и незнакомцами? Отвечая на эти и другие вопросы, автор предлагает не только новую концепцию религиозности, но также новое видение науки и природы человека. Исследование содержит уникальный материал, касающийся религиозных традиций коренных народов, а также иудаизма, современного язычества и явлений вроде пастафарианства.

«Почти одновременно с появлением Достоевского в литературе заявляет о себе и неэвклидова геометрия, открытия которой впоследствии неизменно будут сопоставляться с художественным миром писателя. К такому сравнению побуждает исследователей сам Достоевский: его герои то восстают против “математики” (“подпольный” человек), то, напротив, апеллируют в философских исканиях к “арифметике” (Родион Раскольников) или к Эвклиду (Иван Карамазов). Наиболее распространенной, вероятно, можно считать точку зрения, согласно которой мировоззрение Достоевского и даже его поэтика во многом могут быть соотнесены с неэвклидовой геометрией, но никак не обусловлены ею: Достоевский идет своим путем, научные открытия только подтверждают его мировидение…»

«Философ Владимир Соловьев предсказывал, что в конце ХХ века бесы в открытую вторгнутся в наш мир, можно будет их видеть и слышать их голоса. Встречи с НЛО, примитивный оккультизм, неоязычество, а то и воинствующее антихристианство, или просто шарлатанство того же пошиба, кажется, подтверждают это предсказание. Ему, как ни удивительно, вторит и “наука”. В книгах о пережитой клинической смерти приводятся случаи, как сразу же за гранью земного мира душу обступают светящиеся фигуры и обязательно куда-то влекут ее. Причем часто эти образы подкупают дружественным расположением, теплотой. Если душа свободна, зачем же ее влечь и куда?..»

«Род или вид — не пощадит оно, / Но мне-то что от вида или рода? / Хоть облачён во времени рядно, / Как в плотские мученья Квазимодо, / Пусть и живу на родине я, но / Не узнаю ни церкви, ни прихода. / Помимо снега, лишь чужая мода, / Чужие речи, чуждое кино…»

1968 год. Протесты охватывают западные страны. По масштабу, накалу и последствиям они подобны мировой революции. Миллионные забастовки французских рабочих, радикализация университетской молодежи, демонстрации против войны во Вьетнаме, борьба за права меньшинств и социальную справедливость… Почему развитые демократии вдруг оказались на грани нервного срыва и как протесты повлияли на различные социальные группы — молодежь, женщин, рабочих, сексуальные меньшинства? Ричард Вайнен видит в этих событиях не обособленную веху, а целый исторический период, продлившийся с середины 1960-х до конца 1970-х годов. Это — первая попытка рассмотреть в транснациональной перспективе все протестные движения и восстания в благополучных индустриальных странах — США, Франции, Великобритании и Западной Германии.

Без убежденности, что кто-то твою книгу прочитает, писать трудно. Что же до нужности того, что ты делаешь, то мир обошелся бы без любого, даже самого великого творения, созданного литературой. Конечно, для кого-то мир без «Гамлета», тем более вообще без Шекспира непредставим, но многие и не заметили бы его отсутствия. Для многих же, да, возможно, для большинства, он и отсутствует.

Задуманное удалось. И пусть Баухаус просуществовал всего четырнадцать лет, до момента разгона его нацистами в 1933 году, и пусть там сменились за это время три директора, и пусть все они придерживались разных взглядов и на искусство, и политических — из школы вышла целая плеяда гениев, которые реализовали свои навыки и свой талант в разных странах. Преподаватели и выпускники Баухауса построили «белый город» Тель-Авива и небоскрёбы в Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго и Торонто.

Уже к концу 46 года только в Лондоне было 14 организованных фашистских групп и мелких партий, к их услугам были три “специализированных” книжных магазина. Фашистские газеты с названиями “Британия, проснись” и “Патриот” продавались на каждом перекрестке. Конечно, сразу же начались фашистские марши и стычки, особенно на различных уличных собраниях в East End, самом еврейском районе Лондона.

Первое масштабное собрание прозаических произведений петербургского поэта Василия Кондратьева (1967–1999), дополненное избранными письмами, не только заполняет очевидную историческую лакуну, но и представляет автора, чье подспудное влияние на постсоветскую литературу было значительным и продолжается до сих пор. Принципиальный одиночка, в своих произведениях он размывал границы между поэзией и прозой, исповедью и эссе, создав уникальный тип письма, одновременно глубокого и артистичного, который невозможно перепутать ни с чьим другим.

А эти новые слова в ночи прорезались, едва/ Мелькнули, крылья распустив, пропели собственный мотив./ И, значит, будет небосвод, и день, и много лет вперед,/ И снова песня поспешит, и сон ее не заглушит,/ И скорый новенький восход ее сегодня допоет.

Однако остается непонятным, как же Лысенко без серьезных научных работ из младших агрономов превратился в академика трех академий — в 1934 году был избран тайным голосованием академиком Украинской АН, был назначен решением Советского правительства в 1935 году академиком Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина (ВАСХНИЛ) и был избран академиком АН СССР в 1939 году? В двух академиях его избирали тайным голосованием.

Сейчас единую теорию поля в понимании Эйнштейна немного иронично называют «теорией всего». Она до сих пор окончательно не построена, несмотря на многочисленные попытки покорить эту недосягаемую научную вершину. С позиций сегодняшнего состояния науки у Эйнштейна было мало шансов построить желанную общую теорию: ведь в его время были известны только два поля, которые хотелось объединить, и ничего не знали ни о сильном, ни о слабом взаимодействиях.

Чувствуют ли боль рыбы и умеют ли любить птицы? Могут ли собаки смеяться и скорбеть, способны ли слоны утешать друг друга, и что особенного было в шимпанзе по имени Мама? Приматолог Франс де Вааль приводит убедительные доказательства того, что чувства есть не только у человека, но и у других видов, а человеческие эмоции — это прямое эволюционное продолжение эмоций у животных: «Мама была душой колонии. Жизнь, конечно, продолжается, но каждый из живущих неповторим, и другого такого уже не будет. Вряд ли когда-нибудь мне доведется встретить среди обезьян личность настолько впечатляющую и вдохновляющую, как Мама». Наряду с гневом и ненавистью, которые могут иногда привести к преднамеренному убийству себе подобных, животные способны к примирению и прощению, эмпатии и взаимопомощи.

А потом Елена Арефьевна исчезла. Говорили, что кто-то из переростков ей напомнил: «Вот ругаешься, а сама при немцах портрет Гитлера вешала!». Пришлось из школы уйти.

Ерушалаим, сердце моё!/ Что я спою вдали от тебя?/ Что я увижу вдали от тебя/ Глазами, полными слёз?

Анализ фамилий, данных по географическим пунктам, со всей очевидностью подтверждает давно известную истину: наши предки в большинстве еще в XIX веке жили в маленьких провинциальных городках и местечках в западной части Российской империи, на всем протяжении от Балтийского до Черного моря. Фамилии, которые я привожу в двух или более вариантах, звучали по-разному в разных местностях и диалектах.

История Гулага — это история мученичества и разбитых судеб. Это история детей, росших без родителей в детских домах тюремного типа. Это история зверского фанатизма палачей. Это, наконец, история о том, как абстрактные рассуждения о «всеобщем счастье» обернулись — через тотальное насилие — немыслимыми, казалось бы, в эпоху социального и научно-технического прогресса беззаконием, несправедливостью и террором. Авторы системно анализируют феномен Гулага, привлекая материалы из различных архивов, и впервые в научной литературе, строго на документальной основе, раскрывают механизм функционирования исправительно-трудовых лагерей. Они называют свой труд кратким, полагая, что история Гулага неисчерпаема, и избегают политических оценок, предоставляя читателю самому сделать выводы о трагических событиях, которые затронули миллионы семей в нашей стране. Виктор Бердинских — доктор исторических наук, профессор. Владимир Веремьев — архивист, многолетний сотрудник службы исполнения наказаний.

«В Тютчеве и Достоевском (как показал Бахтин) переход от изобразительности и понятийности к выразительности и символьности осуществился вполне (не зря символисты считали их своими предтечами). Это был революционный процесс, ранее всего (как ни удивительно, но закономерно) состоявшийся у нас. С ним связан новый тип мышления, напрямую определивший русский способ философствования, приближенный к бытию, к экзистенции человека…»

«Тяжела ли России свобода? Готова ли моя страна жить по закону, а не по совести? Тысячи сытых рыл, выглядывая из расшитых мундиров, уставились на мою родину — полуголодную, полупьяную, одетую в чужое тряпье. И наседают на нее, вопрошают: готова ли? осознала ли? и качают около ее носа пухлыми пальцами: ты не дури давай, не буянь, берись за ум!.. А она понуро молчит. Ни совесть, ни рассудок она не пропила — и ясно видит, за чей счет жируют обладатели красивых мундиров и их штатские начальнички-правоведы. Но что им докажешь, нехристям? И в зону она возвращаться тоже не хочет…»