Эссе

Сейчас “шестидесятилетние” и старше, не состоявшие в партии (в нашей профессии таких немного, но есть), порой сообщают об этом с гордостью. А состоявшие — порой забывают об этом упомянуть. Упоминание же может сопровождаться “извинениями”...

Одесские девушки умели отвечать на заигрывания и обиды и тоже по-одесски, начиная от простого молчания, красноречивого стоваттного взгляда, как на умалишенного или в противоположную сторону, откровенного «Отвали!» и кончая туфлей по морде, особенного, если это было людное место.

Нобелевская премия Исаака Башевиса-Зингера явилась символическим актом признания великого вклада еврейской литературы на идише в мировую культуру. Еврейские писатели и поэты сохранили для человечества тысячелетнюю ашкеназийскую культуру, вызволили из небытия давно исчезнувшие еврейские местечки, возродили их житейскую мудрость и юмор вперемежку со слезами – назло всем, кто хотел все это уничтожить и забыть...

Модели мироздания строить можно всякие, более или менее удачные, некоторые могут и ложными оказаться, но любая, даже самая работающая модель автоматически становится ложной, как только ее создатели (или их последователи) открыто или по умолчанию утверждают полное тождество модели с моделируемым объектом, типа «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно».

На самом деле их пальто были разных цветов. А кто-то и вовсе не носил никакого пальто, но сегодня был особенный вечер. Вечер, который дал моим глазам иное зрение. Я видел сейчас то, что было скрыто от других людей. Я видел души, я видел их настроение. Это души людей были облачены в пальто. Синие и жёлтые пальто. И хорошо, что вечер ненастный. Дождь размывает мелкие детали, но главное всё равно видно. А главное, эти два цвета. Синий и жёлтый.

(Окончание. Начало в № 3-4, 2013)

Чехов, будучи добрым и сострадательным человеком, плохо понимал природу людской злобы. Но люди в окружающем его мире мучили, унижали, убивали друг друга, и он не мог не писать об этом. Поэтому он часто выставляет в качестве причины злодейств то чувство, которое он знал как никто другой: раздражение.