Эссе

Однако полагаю, что для разгадки тайны исчезновения писателя Добычина нужен особенный детектив. Не католический священник патер Браун, не романтический Пуаро, не любитель опиума странный Холмс (все трое — гуманисты вне политики), а, как минимум, детектив масштаба «красный Пинкертон».

Как посланец Князя Тьмы он набросил темное покрывало на Трофима, и с этого момента все последующие деяния агронома несли на себе печать поспешности, дьявольского блеска и позорной несерьезности. Так, счастливо начавшееся научное повзросление Лысенко, попавшего в хорошее место, в заботливые руки вавиловских соратников, вдруг в одночасье оборвалось.

О вкладе Ф. Мендельсона в мировую музыкальную культуру можно рассказывать бесконечно, но цель настоящей работы — рассказать о художнике по имени Феликс Мендельсон. Рассматривая художественные работы, — акварели, рисунки, наброски, — понимаешь, насколько эти работы талантливы и сделаны профессиональным мастером.

В 1967 г. проводилась первая серьёзная реставрация Одесского оперного театра (автор этих строк принимал в ней участие) и театр был огорожен забором. Два молодых художника В.Хрущ и С. Сычов повесили на этом заборе со стороны сквера Пале Рояль свои картины, а, чтобы ясно было чьи это картины, там же на заборе написали: «Сычик + Хрущик». Выставка продолжалась 3 часа и была ликвидирована подоспевшей милицией.

Тем не менее, подход «заткнись и считай» отражает весьма определенную, хотя и придавленную мощным математическим аппаратом метафизику. По умолчанию, предполагается, что хорошая доброкачественная математика сама вывезет к значимому физическому результату. Отчасти это верно. Зададимся, однако, вопросом, чем, вообще, занимается физика? О чем исписаны тысячи томов учебников и монографий по физике?

В голове у меня сигналила заветная мысль: лабораторный театр. Неужели, у меня наконец появится возможность попробовать на деле, в маленькой компании маленьких детей, каковы возможности лабораторного театра — применительно к освоению чужого языка?

Через неделю после твоей смерти я покинула нашу квартиру, думала, так будет легче. Но… от себя не уйти. Мозг мой понимал, что тебя больше нет и никогда уже не будет в моей жизни, но сердце отказывалось верить. Мы слишком долго жили вместе и слишком много значили друг для друга. Пустота кругом, одиночество… оно стало сегодня моей неизлечимой болезнью и нет от него никакого лекарства.

«Дорогая Людмила Васильевна, — неспешно начал он, — какой кофе вы мне посоветуете? Только, знаете ли, покрепче и, — с лёгким полуповоротом головы в мою сторону, — конечно, безо всякого молока». — «Эспрессо?» — «Да? Он у вас по-настоящему крепкий? — задав этот риторический вопрос, Михаил Михайлович без всяких пауз на него сам и ответил. — Крепкий, но недостаточно. Знаете что… если не трудно… двойной эспрессо, что ли…»

Это была весна 65 года. Наверно, тогда Галич еще не пел своих знаменитых песен. По крайней мере еще не исполнял c эстрады. А ту песню Катя заставляла Галича петь снова и снова, помнит ее и сейчас, через 50 лет. Это был какой-то вариант городской песни «Шумит ночной Марсель», но с другими словами. Галич играл с Катей в разные настольные игры, учил ее рисовать смешных человечков.

Мы беседовали — и время раскрывалось книгою старой перед нами, двумя друзьями, и пространство то вдруг сжималось, то негаданно распрямлялось, уводя нас в такие дали, и в глубины такие, и выси, где извечные звёзды вставали над судьбами нашими, разными, грустными, но и прекрасными.

В обычных условиях, в спокойные периоды и при устойчивой общественной структуре искажения социального восприятия остаются на относительно безобидном уровне банальных предрассудков и стереотипов. Но в периоды общественных потрясений, кризисов, революций и войн они начинают движение к угнетению, преследованию, этническим чисткам, казням и геноциду.

По всей вероятности, душевная травма, выпадающая на долю человека с генетической предрасположенностью к серотонино-дефициту, в большей мере обуславливает депрессию, чем в случае, когда подобной предрасположенности нет. Этот дефицит может возникнуть, вообще, вне связи с пережитыми психотравмами.

Так, в общем разговоре Эля вдруг говорит: давно это было, все пошли гулять, а я отстала… подъезжает какой-то парень на велосипеде и говорит: «Вот вы одна, а где другие женщины?» Эля объяснила, он поблагодарил и уехал. И здесь она добавляет: «Это был Сережа». Я спросил, кто такой Сережа, и тогда дочь Эли сказала, что это основатель «Гугла».

Михаил Моисеевич мельком взглянул на текст, неспешно перевернул бланк и поставил автограф под результатом «1:0» в графе «Подпись чёрных». Затем вручил мне реликвию обратно и говорит: «Теперь впиши фамилии и говори, что выиграл у Ботвинника»!

Сплошные загадки, ответов на которые Лариса Миллер не знает. Было бы нечестно сказать, что эта более чем нелепая роль «политического Вовочки» её не угнетает. Но ко всему привыкаешь, тем более если это длится годами. Но самое главное, что теперь, в эпоху интернета, этот государственный «острый локоть» не способен стать барьером между автором и читателями.