Из блокнота психотерапевта
– Я, кажется, рано. Ничего, док, посижу, сколько надо. Мне очень, очень надо рассказать всю эту байду постороннему человеку, – крепкий, как боксерская груша, молодой ещё мужчина заговорил, как только я открыла дверь. У меня нет секретаря, я веду небольшую свою частную практику по старинке, и сама открываю двери пациентам. Зато у меня есть возможность прогуляться каждые сорок пять минут до входной двери и обратно, так что есть в этом и позитив. Хотя бы не врасту намертво в кресло. А ещё – могу понаблюдать за пациентами до того, как они войдут в мой кабинет, располагающий к более официальному общению и расстановке сил по схеме "пациент-доктор".
Вoшедший с самого порога был преисполнен напряжённого уважения к таинствам психотерапии, это было очевидно. Меня немного пугают пациенты с завышенными ожиданиями от первого сеанса, а потому я стараюсь "играть на понижение"; самоирония – мой лучший помощник:
– Предпочитаю, чтобы ко мне обращались по имени. Тем более, что я совсем не "док". Как-то oбошлось без докторской диссертации.
Что поделаешь, таково моё образование; я – магистр, клинический социальный работник, а не доктор психологии. Отсюда и двойственность роли. Если б я умела рисовать, я начала бы с автопортрета, где вместо глаз были бы изображены окна: из левого выглядывает "добродурень" (словечко из одесского детства) социальный работник, болванчик на шарнирах, складывающийся вдвое перед каждым нуждающимся в помощи, готовый сорваться с места, чтобы мчаться куда-то и спасать-спасать-спасать; в правом обитает одетый в черное скептичный, чопорный, статичный психоаналитик, задающий вопросы, скорее себе, чем явившемуся на сеанс горемыке.
Но новый пациент был непоколебим в своем почтении и продолжал обращаться ко мне с подобострастным "док”. Ему не важны были ни мои человеческие реалии, ни настоящие регалии. Даже не эмпатия. Я нужна была ему сильной, a может, и всемогущей. Выпроваживая предыдущую пациентку, я прошла через приемную и увидела боковым зрением, как он поглядывал на часы. Спешил начать.
Он вошел и сел, не горбясь, с напряженной спиной, и у ног его невидимой собачонкой уселось отчаяние. Коротко подстриженные светлые волосы, в таких седина не видна вообще; проколотые ноздря, бровь и ухо; грушевидная голова; из-под горловины традиционной, как мемориал Линкольна, футболки от Эмпорио Армани выглядывалa тугонькая золотая цепочка. Плечи, предплечья, пальцы – всё было густо заткано татуировками. Были тут и непонятные значки, и фигуры, и языки пламени, и бритоголовый, с крепким прямым затылком святой, похожий на тюремного пахана, а на наружной стороне кистей были изображены идентичные головы жутких каких-то пупсов, меняющих выражение лица, когда он сжимал кулаки. Он был похож на гобелен. Поскольку означенные гады выползали из коротких рукавов, я предположила, что картины продолжаются и под футболкой. Некоторые татуировки были цветные, некоторые – обычные чернильные. Опустив глаза, я увидела выбивавшиеся по стилю из общего образа бруклинского итальянца сапоги, какие носят ковбои. Объяснение сапогам в летний день пришло почти что сразу– он работал монтёром и ежедневно карабкался по столбам.
Итак, у меня было сорок пять минут на то, чтобы избавить его от жуткой боли, укравшей у него сон, аппетит и привычки:
– Моя жена завела любовника. Ещё прошлой осенью все выяснилось. Оказывается, все вокруг знали, а я не подозревал. Хотя уже больше года у нас не было ничего, – тут он многозначительно повращал глазами. – Она говорила, что у нее, наверно, ранний климакс, чтобы я извинил и подождал. Рассказывала мне всякое обезьянье дерьмо... простите, Док… я думал, что почему-то не могу больше ее удовлетворить. А все оказалось гораздо проще – она спала с моим татуировщиком.
Оказалось, что все татуировки принадлежат одному и тому же мастеру, владельцу маленького салона в Гринвич Вилледже. Но началось всё гораздо раньше:
– Мы поженились двадцать лет назад. Я тогда был на героине. Я был очень серьёзным наркоманом. Я всё в жизни делаю серьёзно, и, если решил заглушить боль, то ни перед чем не остановлюсь. Видите, как я с болью?.. – он протянул ко мне руки в чернилax наколок. – На "ты" с болью. У меня несколько раз клиническая смерть была, ну и что. А вот боль душевная – дело другое. Первую рану мне нанесла мать, вторую – отец, но я не буду о них сейчас. Интересно, говорят, такая жизнь, как у меня, бывает только у детей из неполных семей? Лучше бы она была неполной. Тот ад, который царил в моем доме, страшнее безотцовщины. Но зато расти в Бенсонхёрсте было просто. В мое время было достаточно выйти на угол Восемнадцатой и Шестидесятой, чтобы купить все, что угодно. Многие из моих друганов стали жить по указке зависимости, ну, и я... Я быстро подсел на иглу, потом попал в тюрьму, по знаменитому делу "Pizza Connection".
Он значительно посмотрел на меня, ожидая реакции. Похоже, он гордился причастием к таким знаменитым мафиози. Я полуутвердительно замычала, мысленно сопоставляя карту его юношеских эскапад с планом хорошо знакомого мне Бенсонхёрста девяностых, где жили тогда ещё "mafia wives", тревожные праздные жены мобстеров, где по вечерам звучали подозрительные хлопки (а наутро подозрения подтверждались в газетной колонке криминальной хроники – опять шёл отстрел несогласных), где кокаин, спидболл и крэк продавались в киосках, торгующих всякой всячиной, и в мясных лавках, достаточно было посмотреть на продавца со значением, а семья Гамбино продолжала взымать долги и "подарки к праздникам" почти в открытую. Мне даже показалось, что когда-то я видела его сидящим у дверей кафе с другими “well connected” мужчинами (садовые стулья из белого грязноватого пластика повернуты так, чтобы наблюдать за прохожими).
Он частил, перечисляя этапы своей наркокарьеры:
– ...очень серьёзных людей, людей Джо Боннано, знавал в те дни… до сих пор удивляюсь, что вышел живым из наркобизнеса. А отсидев, освободился от любви к родителям, от той страшной боли, которую они мне всегда причиняли. Они всегда предавали, вот что.
– Как и Ваша жена?
– Нет, иначе... но о них потом. Жена... она любила, она всегда терпела, она ждала из тюрьмы, прощала наркотики и жизнь в долг. Она на двадцать лет меня моложе, ей было пятнадцать, когда мы сошлись. Она ведь могла уйти тогда, правда? Не ушла! Потом появились дети. Я не дам волосу упасть с их головы. Я за них...
Он замедлился, подбирая правильное слово, и четко проговорил:
– Я за них пострадаю. Они ходят в частную католическую школу и не знают ничего о нашем прошлом. О моем прошлом. И о связи моей жены.
Было в нем что-то от рефлексирующих героев русской литературы. Не зря он выбрал в конфиданты меня, эмигрантку с непроходящим русским акцентом.
– Сначала она отрицала, потом призналась. Прямо в глаза мне глядя, призналась, что сама навязалась этому... больше не знаю, как к нему относиться, как назвать. Он был мне как брат. Он с ней спал, а на моей коже накалывал её имя, её портрет. Как больно. Я спросил ее вчера: "Как ты позволила, почему не отговорила меня или его от этой татушки?!" Безумие, чистое безумие. И унижение. Первой эту парочку вычислила его жена, а уж от неё… от неё узнали все. Да они, кажется, и не прятались особо, – oн замычал, как будто у него заныл зуб. – Я удалил мой Фейсбук и Твиттер. Да что Фейсбук – я к телефону подойти боюсь. Все ждут от меня, чтобы я изуродовал парня, или развелся с ней, или ещё что… у всех есть для меня советы.
– Я не дам Вам совета, – сказала я.
Он посмотрел на меня птичьими какими-то, затянутыми невидимой пленкой глазами; глазами, смотревшими внутрь, в болевой центр:
– Она тоже не знает, что нам с ней посоветовать. Может, я должен уйти, может, убить её. Самое интересное, что я не препятствовал ей, когда она еще целых полгода после того, как все раскрылось, говорила с ним и обменивалась СМС-ками. Тогда мне было настолько не больно, что я даже купил открытку и цветы на годовщину свадьбы. Она заплакала, когда я пришел с цветами, и не взяла их. Представляете, мэм (бросил-таки дурацкого "дока"!)?! Не взяла! Цветы! А я всё ещё не понимал, то есть, голова понимала, а сердце, или что там у меня, – палец указал на накачанную грудь, – притворялось, что всё по-старому.
Светлые глаза заслезились. Он неожиданно потянул вверх горловину футболки и промокнул их. Из-под задравшегося нижнего края выглянул татуированный чешуйчатый хвост.
– Знаете, когда я понял? Когда она пришла домой с какого-то семинара и сказала, что она решила с ним порвать окончательно. Она сказала, что любит меня и сделала выбор. Ей семинар этот, самосовершенствование, ф… – он фыркнул, сглотнув ругательство, – понадобился, чтобы сделать выбор, представляете?! Семинар. И тут началось. Я вдруг понял, как жестоко она меня кинула, как я ненавижу его, как я презираю её. Как мне сегодня идти домой?! А не идти нельзя – дети не подозревают о том, что я готов уйти, бросить всё. Нет, Док, так быть не может – чтобы ненавидеть и любить одновременно.
Я ждала. Не хотелось прерывать ход его мыслей.
– Нет, я не готов уйти. Я так мучительно ее ревную, что не могу сосредоточиться ни на чём. Как будто в мозгу у меня горит пламя, как будто демон висит на ухе. Я пришел к Вам потому, что на днях упал со столба. Нет, не нарочно. Я не пытался умереть. Я просто разучился делать всё, что умел раньше.
– Так что же Вам делать?
Казалось, что обращённый к нему вопрос вызвал мгновенный приступ паники. Он вдохнул так, как будто ему не хватало воздуха:
– Вы действительно считаете, что я могу ещё что-то решить самостоятельно, что от меня ещё что-то зависит?
– Опять что-то зависит, – поправила я. – Хотя, кто знает, возможно, что Ваша жена завела роман лишь для того, чтобы сохранить то, что у неё существовало с Вами. Или для того, чтобы и у неё появился хоть какой-нибудь контроль в жизни. Она ведь оставалась с Вами в годы наркозависимости?
– Да. И из тюрьмы ждала. Но предала именно сейчас, когда я изменился. Тогда я сам, сам все изменил.
Но тут он перебил себя:
– Да, о предательстве. Не только мать. Еще был друг, лучший друг. Он женился, мы отпраздновали свадьбу, отгуляли на свадьбе и до нее... ну, вы понимаете, как мужчины гуляют на мaльчишнике... стриптизерши и все такое... но ему было мало. Он вернулся досрочно из медового месяца и позвонил мне из ДжейЭфКей**, попросил меня отвезти его к любовнице. Моя сестра, сестра была его любовницей, но женился он совсем на другой женщине. Без прошлого, – он прочертил в воздухе воображаемые кавычки. – Он думал, что я стану его связным после свадьбы. Я сказал ему: "Забудь дорогу к моей сестре, не то я тебя покалечу, даром что ты мой бывший друг". Я вычеркнул его.
Татуировки волновались вместе со своим хозяином.
Я спросила:
– Значит, именно так Вы справляетесь с предательством? Режете. Вычеркиваете.
– Да, – твердо ответил он.
– Но чем же тогда я могу помочь, если Вы уже знаете наперёд, что произойдет дальше?
Я, признаться, предполагала его ответ, но все равно обрадовалась, услышав:
– Помогите мне простить и еще раз поверить.
Бедняга, он не подозревал еще, что прощение – это всего лишь начало длинного пути. Не читал все-таки русскую литературу, а я-то, дуреха, нафантазировала...
– Тогда – до следующего четверга, в то же время?
– Не сомневайтесь, мэм, – и жутковатые младенцы-близнецы завздыхали, завозились на его кулаках.
***
Он никогда больше не пришёл. Номер его не отвечал, когда через пару недель я позвонила; почтовый ящик на нём скоро заполнился, и новые сообщения перестали регистрироваться. Интересно, что случилось. Мне не всё равно, что случилось. Расстался с ней? Подрался с татуировщиком и опять загремел на зону? Испытал мгновенное облегчение и забыл о назначенной встрече? Уехал, куда глаза глядят? Вернулся к наркотикам? Сценариев бесконечное множество. Я ловлю себя на том, что больше не помню его лицо, но если мелькнет в ленте новостей татуированный дракон, я его обязательно узнаю.
*Well connected – со связями
**JFK– аэропорт Кеннеди
Галина Ицкович — уроженка Одессы, живёт в Нью‑Йорке с 1991 года. Получила звание магистра социальной работы в 1998 г. Психотерапевт, эксперт по вопросам детского развития и психологической травмы, клинический консультант института ICDL, международный лектор, автор профессиональных статей, радиожурналист. Среди публикаций последнего времени — «Точка.зрения», «ROAR», «Времена», «East‑West Literary Forum», «Слово\Word», «Среда», «Западное Побережье», «Радуга», альманахи «Дерибасовская‑Ришельевская», «Южное зияние», «День зарубежной русской поэзии», «Год поэзии‑2022», многочисленные публикации в англоязычных журналах и альманахах (Punctured Lines, Asymptote, Russian Life, Harpy Hybrid Review, Unlikely Stories). Автор книги стихов «Примерка счастья». Стихи переведены на английский, украинский, испанский.
