4 августа 2025 г. исполнилось 130 лет со дня рождения одной из самых эффектных и благожелательных поэтесс XX века. Сохранившая для нас образы крупнейших литераторов Серебряного века русской культуры, Ирина Одоевцева при этом держалась немного в тени своих прославленных современников. А какой виделась поэтесса им самим – Гумилёву, Адамовичу, Георгию Иванову? Попробуем с их помощью набросать импровизированный словесный портрет нашего юбиляра.
Но сначала немного об одной загадке, ключ к которой нашёлся относительно недавно. Долгие годы высказывались предположения, что Одоевцева могла родиться и в 1895 году (основная версия), и в 1897-м, и в 1901-м, и даже в 1903-м. И только почти через тридцать после кончины поэтессы наконец-то документально подтвердилось: Ирина Одоевцева (при рождении – Ираида Густавовна Гейнике) появилась на свет в Риге 23 июля (4 августа) 1895 года. Сначала эта дата рождения нашлась в записи о бракосочетании Одоевцевой с поэтом Георгием Ивановым, а затем – и в метрической книге одной из рижских церквей. Так что теперь именно эту дату можно (и следует) отмечать с полным на то основанием.
Как известно, в литературу Ирину Одоевцеву заботливо ввёл её первый и главный наставник – Николай Гумилёв. Они встретились в Петербурге в конце 1918 года, а уже в 1919-м Гумилёв посвятил талантливой ученице стихотворение «Лес». В нём возникает образ «женщины с кошачьей головой», и в её чертах, несомненно, угадывается облик Одоевцевой:
Я придумал это, глядя на твои
Косы – кольца огневеющей змеи,
На твои зеленоватые глаза,
Как персидская больная бирюза.
Нина Берберова запомнила Одоевцеву «тонкой, изящной блондинкой», а Георгий Адамович отмечал, что в непростые пореволюционные годы юная поэтесса дарила радость уже одним своим появлением на сцене: «Кто из посещавших тогда петербургские литературные собрания не помнит на эстраде стройную, белокурую, юную женщину, почти что ещё девочку с огромным чёрным бантом в волосах, нараспев, весело и торопливо, слегка грассируя, читающую стихи, заставляя улыбаться всех без исключения, даже людей, от улыбки в те годы отвыкших?»
Поэт Игорь Чиннов, отталкиваясь от строк Гумилёва, довольно колоритно описал эволюцию внешности поэтессы: «Когда я впервые увидел Одоевцеву в 1933 году, кос уже не было. Но некоторая зеленоватость в глазах, как бы русалочьих, оставалась. В первые годы "маленькая поэтесса с огромным бантом", как она себя назвала, поэтесса, любившая носить в руках цветы, походила на женщин "арт нуво", "югендштиля": овальное лицо в копне ниспадающих волос и какое-то впечатление водяных лилий и водорослей. А в эпоху "арт деко" мы видим её с причёской средневекового пажа, "буби-копф", в шляпке без полей, с лицом "бледным и порочным", танцующую канкан или чарльстон в духе Марлен Дитрих».
Самый известный из спутников жизни Одоевцевой, поэт Георгий Иванов, также посвятил своей супруге немало строк. Перед самой кончиной Иванов, уже тяжело больной, зачастую не мог писать самостоятельно и диктовал Одоевцевой свой последний стихотворный цикл – «Посмертный дневник» (1958).
Бороться против неизбежности
И злой судьбы мне не дано.
О, если б мне немного нежности
И вид на «Царское» в окно –
На солнечную ту аллею,
Ту, по которой ты пришла.
Я даже вспоминать не смею,
Какой прелестной ты была
С большой охапкою сирени,
Вся в белом, в белых башмаках,
Как за тобой струились тени
И ветра ласковый размах
Играл твоими волосами
И теребил твой черный бант…
– Но объясни, что стало с нами
И отчего я эмигрант?
Строки, появившиеся за несколько дней до смерти Иванова, в августе 1958-го, звучат надрывно и трагично, как предсмертный стон и молитва:
Поговори со мной еще немного,
Не засыпай до утренней зари.
Уже кончается моя дорога,
О, говори со мною, говори!
Пускай прелестных звуков столкновенье,
Картавый, легкий голос твой
Преобразят стихотворенье
Последнее, написанное мной.
Вскоре после смерти Иванова из-под пера Одоевцевой (в итоге она переживёт супруга на 32 года) вышли такие строки:
– Друг мой, незнакомый друг,
На одной со мной планете,
Очень мне «и ску и гру»,
Не с кем мне вести игру...
…
– Здравствуй, здравствуй! – поутру.
Вечером: – Спокойной ночи.
Спи, закрывши звезды-очи,
Спи до завтрашнего дня!..
Иль точнее и короче –
Нет в лазури одиноче,
Белопарусней меня!
Последний из эпитетов позволил всё тому же Игорю Чиннову подметить: «И вот точное о ней слово: она была белопарусная. Да, она была лермонтовский "парус одинокий", и было ей по-лермонтовски "и ску, и гру" – "и скучно, и грустно, и некому руку подать"».
Чиннов также добавляет: «Она была, кроме тех случаев, когда скандалила, очень обаятельна… Повторяю, в Одоевцевой было много очарования. Как мило картавила она своё обычное: "Здрасте-здрасте! Страшно рада вас видеть!"».
В свою очередь, Адамович, жизнь которого на протяжении многих лет была тесно связана с четой Иванова и Одоевцевой, в одной из рецензий назвал поэтессу «очень странным человеком, с душой причудливой, лёгкой и насмешливо-печальной».
А в 1971-м, незадолго до своей кончины, Адамович посвятил ей мадригал, запечатлев вечно юный образ неувядающей поэтессы:
Ночами молодость мне помнится,
Не спится… Третий час.
И странно в горестной бессоннице
Я думаю о Вас.
Хочу послать я розы Вам,
Всё – радость. Горя нет.
Живёте вы в тумане розовом,
Как в 18 лет.
Когда Ирина Одоевцева в 1987 году вернулась в Россию (тогда ещё в советский Ленинград), это было больше чем возвращение известного писателя-эмигранта на родину. Это стало одним из зримых проявлений начавшейся реинтеграции расколотой русской литературы, да и культуры в целом. И как же замечательно, что новые надежды предстали в образе столь очаровательного лица, чья линия судьбы причудливо соединила берега Невы и Сены.
