28 октября с.г. в своем саду в Коктебеле ушел из жизни Владимир Алейников.
Знакомство с Владимиром Дмитриевичем Алейниковым для меня, как и для большинства знавших его людей, было счастьем и волшебством. В юности он дружил с моим первым мужем, так что я была наслышана о «поэте Володе Алейникове». Они встретились в Коктебеле, на блаженной памяти «Киселёвке» (теперь все так и говорят о ней – «блаженной памяти»!), где в семидесятые-восьмидесятые годы собирались у чудесного Юрия Ивановича Киселёва художники, писатели, диссиденты разного толка, скульпторы, барды, музыканты и прочие замечательные и симпатичные люди. Многие из них незабываемо ярко описаны в книгах Алейникова. В круговерти непрерывного праздника дружбы они вели беседы, смеялись, спорили, читали стихи, ставили спектакли, пели и пили, конечно, пили, чудили, творили… Да, в благословенном Коктебеле, который Владимир Дмитриевич выбрал потом для всей своей жизни и творчества. До конца.
Молодой Алейников был персонажем колоритным – богатырское сложение, борода, пышная кудрявая шевелюра, и всегда он носил с собой огромную сумку, из которой часто выпадали листы со стихами или рисунками, иногда просто пустые белые листы, и тогда он их раскладывал и рисовал… Рисовал он постоянно, не только на листах и не только карандашами или красками, но и всем, что под руку попадалось – иногда толстой строительной кистью и даже, рассказывали, используя в качестве растворителя портвейн и майонез!
А выглядел он в те годы старше своих лет. Гостя в Томилино у своего друга Вити, Владимир Дмитриевич очаровал его бабушку, которая увидела в нём человека чуть ли не своего поколения – зрелого, мудрого, рассудительного, не то что её легкомысленный внук!.. Как была она потрясена, узнав, что ему всего тридцать два года! И тут он написал «портрет» её фикуса в кадушке, чем сразил её окончательно. Благодаря той старой дружбе, у меня оказалась серия цветных слайдов 1977-го года – жанровые сцены с ярким участием Владимира Дмитриевича. Вот, весёлый, решительный, похожий на молодого Зевса Володя Алейников с буйной копной золотисто-русых волос смеётся, обнимает друзей, что-то рассказывает, пьёт чай из гранёного стакана, затягивается сигаретой, примеряет солнечные очки, выбирает, какую бы пластинку поставить (ну, конечно, Вертинского!)… Думаю, я позабавила его, прислав в одном из писем эти картинки, привет из того времени…
А Владимир Дмитриевич к одному своему письму – три года назад – приложил снимок с необычным светом и написал: «Дорогая Лена! Прислали мне фотографию. На ней - старинный мой друг с 1965 года, ныне покойный, знаменитый искусствовед Виталий Пацюков и я. Сентябрь 2019 года, Коктебель. Когда увидел я эту фотографию, оказалось, что над головой моей - сияние…» Я, конечно, ответила, что это вовсе не случайно упавший луч, а реальное постоянно присутствующее сияние, просто обычно его видят не все, а здесь ракурс такой, что оно хорошо заметно глазу. Оно действительно было, это сияние. Всегда.
Наша переписка, сказочная для меня, началась с моего восторга от рассказа Алейникова, напечатанного в журнале «Слово\Word», и продолжалась три года. Владимир Дмитриевич присылал иногда ссылки на фильмы про свои выставки и творческие вечера, где он читал свои стихи и главы из книг… И каждый фильм я сначала смотрела одна, а потом звала всю семью, и «показывала». Как я жалела, что не была ни на одном таком мероприятии и не встретилась с поэтом лично! А ему нравилось, когда я рассказывала в письмах про места своих странствий – Фриули, Сицилию, Армению… Он почему-то называл меня «отважной путешественницей», хотя ничего отважного в моих вполне комфортных путешествиях не было… Ну, разве что, когда я лазила по опасным кручам Меганома…
«Всё у нас бывает – в том числе и чудеса», – говорил Владимир Дмитриевич. И чудо случилось! В этом июне я добралась, наконец, до Коктебеля. Друзья-художники, знакомые с Алейниковым, дали мне его адрес – улицу назвали, а номер дома точно не помнили… Домов на той улице немало, а людей, чтоб спросить, – никого, одни туристы! Уже отчаянье подкатывает – неужели не найду?! И тут появляется в одном из садов женщина, явно местная – возится с клумбой… Ура! «Не подскажете, где живёт писатель Владимир Алейников?» – «Да вон в том доме!» Глухие железные ворота. Звонка не видно. Стучу. Ещё. Тщетно. Никого нет. Или не слышат. Уже попросила сфотографировать меня на фоне этих ворот с сокрушённо разведёнными руками и расстроенной физиономией, думая послать потом это грустное фото Алейникову, чтобы он знал, как я огорчилась, не застав его… Но тут ворота открывает молодая женщина, дочь Владимира Дмитриевича. «Проходите! Сейчас я его позову!» И вот, он появился на дорожке, ведущей из дома в сад… Удивление, радость, беседа сначала в саду, среди роз, потом в доме… Владимир Дмитриевич рассказывал о себе, о книгах, о музыке, о превратностях судьбы Коктебеля, о своих друзьях-поэтах, и ушедших, и ныне живущих, – артистично, красочно, то горько, то уморительно смешно… Пожалуй, устные его рассказы были даже прекраснее записанных и литературно отшлифованных. Про Евгения Рейна и Юрия Кублановского были просто миниатюры-шедевры! «В следующую нашу встречу, – думала я. – Надо будет…» Следующей встрече, увы, не суждено было случиться. Но было ещё несколько писем… В одном из них Владимир Дмитриевич прислал удивительную вещь – снятый по его книге «Пир» дипломный фильм… молодого китайца-тайваньца, студента ВГИКа! Нет ничего странного в том, чтобы, будучи хоть китайцем юных годов, впечатлиться Алейниковским «Пиром». Но одно дело впечатлиться, а другое – снять превосходный фильм, передать атмосферу страны и времени, в которых не жил! Настоящее чудо!
В нашу первую и, увы, последнюю встречу Владимир Дмитриевич говорил и о своих планах – о чём и о ком хочет написать, а что хорошо бы издать, ведь «столько всего ещё не изданного и даже ещё не разобранного»! Конечно, то, что Владимир Алейников собирался написать, за него уже никто не напишет… Но вот издать!.. И Алейникова всего полностью, и – тоже полностью – особенно им любимых и ценимых поэтов – Леонида Губанова и Петра Шушпанова, и почти забытого великого поэта Николая Шатрова… А мои планы этой осени были очень скромны и конкретны: я хотела написать Владимиру Дмитриевичу о своём недавнем путешествии по Грузии… А ещё – послать ему почтой два номера журнала «Слово\Word» (125 и 129), в которых опубликованы его поэма «Плач по музыке» и рассказ про Олега Целкова. И позвонить хотела, чтобы сказать: «Вот, я отправила Вам…» Всё собиралась… Не успела!
Вести о смерти поэта я сначала не поверила. Проверила в интернете… неужели правда? И тогда я позвонила ему… И жена Владимира Димитриевича рассказала мне, как это было. Она вышла из дома в сад, чтобы позвать его… Поэт сидел в своём коктебельском саду среди роз и смотрел вдаль… Она даже не сразу поняла… Глаза синие-синие, на лице счастливая улыбка… Такой уход – почти вознесение – чудо и милость Божья. Это награда тому, кто каждой строкой своей славил Творца и сам творил чудеса.
19.11.2026
***
А жена позвала его. Он не ответил.
И она подошла и сказала: «Володя!»
Он сидел и смотрел, – и был взор его светел, –
Как за тонкое облако солнце заходит.
А вокруг были розы и птицы, и ветер.
Он молчал, улыбаясь счастливой улыбкой,
И сияли глаза синевою нездешней…
Вдруг она поняла – сердце прыгнуло рыбкой, –
Что они… неподвижны… И закрыла их нежно.
И теперь он во сне улыбался блаженно.
Видно, ангел позвал, и его он заметил
И пошёл за ним – радостно, смело, смиренно…
А вокруг были птицы. И море. И ветер.
16.11.2026
Елена Парицкая родилась и выросла в Москве. Окончила филологический факультет МГУ. Филолог, преподаватель итальянского и французского языков, переводчик, экскурсовод. Увлечения — лингвистика, антропология, этнография. Воспитывает троих великовозрастных сыновей, иногда пишет стихи и прозу.


