Международный день памяти жертв Холокоста отмечается 27 января. Эта дата выбрана в связи с тем, что 27 января Советская армия освободила концлагерь Освенцим.
-
Человек с того света.
Все случается на белом свете. Случаются на белом свете и люди, подобные Изе Манову, заживо похороненные, но живые. Изя - воплощение чуда. Один из немногих. Бабий Яр поглотил его мать и отца. Бабий Яр поглотил его детство. Было ему немногим более десяти лет. Он жил в пору расцвета чувств, когда - “мы не рабы!” - звучало в нем восторженной медью оркестра. Каждый день приходил он со школы в родительский дом в полной уверенности, что родительский дом незыблем, как тепло материнских рук, солнечный свет, вишня в саду.
Изя Манов родился в Киеве, на Подоле. Он вырос среди боевых сорванцов, пропахших Днепром, медовым воздухом и семечками. Он знал в лицо всех. И все знали его в лицо. И евреи, и украинцы, и русские. Изя был счастливым человеком: он знал всех, все знали его, и у него было все, что нужно для счастья - Родина, родители, брат и друзья. В детстве жизнь кажется вечной. В детстве невозможно себе представить, что люди смертны, что всего через срок небольшой, когда лето склонится к осени, не будет уже ни мамы, ни отца, ни приятелей, с кем распевал “три танкиста, три веселых друга - экипаж машины боевой”. Будут выстрели, кровь и крики страданий. И тела, тела, тела... летящие в ров... на него, Изю Манова, лежащего, затаясь, на дне... вздрагивающего от толчков сердца, которое, если бы мог, он заставил бы силой воли остановиться. Сердце могло выдать его своим оглушительным стуком: все еще живет... живет!.. живет!.. уже не имея права на жизнь.
Сердце с болью и грохотом било в грудную клетку, перекрывало выстрелы и вопли. И Изя оглох от страха за сердце, яростно предающее его. Он рвался тщедущным тельцем - к солнцу, заслоненному трупами, к небу, зачеркнутому упавшими на его глаза женскими волосами. Его, скользкого от льющейся сверху крови, сдавил мертвой хваткой старший брат Моня. И прошептал: “не двигайся!” Прошептал почти неслышно, едва разлепляя губы, чтобы не качнулась над ними груда обмякших тел. И Изя отдался силе брата, не выскользнул из его цепких рук, не пополз по мертвому лабиринту наверх - к рыскающей над бровкой рва смерти со “шмайстером”. Изя отдался силе брата, ибо только брату было по силам вырвать его от смерти.
Всего несколько минут назад, когда над Бабьим Яром хлестнул свинцовый ветер, брат Моня, подхватив его, скатился вниз по склону - туда... туда... где корчились, вслепую вгрызаясь пальцами в воздух, внезапно умирающие люди: чьи-то дедушки, чьи-то матери, чьи-то сестры и внуки. Еще сутки назад - да что там сутки! - часы и минуты назад они были, все до единого, живы-здоровы и могли бы, дай волю, прожить целую жизнь, до 70-80, 90 и 120 лет...
Они густой толпой ползли по улицам, обреченные, подавленные, но не понимающие происходящего. Ползли со своими, загнанными внутрь, переживаниями, надеждами, помыслами. А над ними зависало фиолетовое полчище мух, в ожидании обильного пиршества. Никто не мог до конца поверить, что участвует в похоронной процессии. Что медленное шествие к Бабьему Яру осуществляют на Их, подвластных Им ногах, живые покойники. Мухи ощущали трупный запах, исходящий от толпы. И, обманываясь, набрасывались на все еще вполне живых людей. И, недоумевая, отмахивали, зудя, от их шальных рук - вверх, выше и выше, пока не застили небо фиолетовой пленкой. Мухи знали, что переживут этих людей, как знали это и конвоиры, как знали это и тысячи киевлян, с состраданием, удивлением, ужасом или ненавистью взирающие на траурную процессию, втекающую в безразмерную братскую могилу.
Изя шел среди обреченных и рыскал глазами по сторонам. Он искал спасения. Но его взгляд натыкался на колючую проволоку, произрастающую вдоль тротуаров на месте чужих глаз. Проволоку? Произрастающую? Действительность это, наваждение? Изя почувствовал толчок в спину. Он оглянулся на старшего брата. Моня кивком головы указал ему на человека, стоящего на тротуаре. И ему наконец-то открылись глаза, живые глаза их недавнего соседа, а в них он различил - так ему показалось - душевное смятение. Изя Манов, незаметно для конвоира выпихнутый из толпы братом, больно ушибся о недавнего соседа, точно о гранитную глыбу. И отлетел назад, в толпу, к брату, к смерти поближе. Гранитная глыба не сделала ни движения. Она не убила Изю, но и не спасла. Хата у глыбы стояла с краю - по ту сторону Бабьего Яра. А ведь вроде бы раньше была всего через улицу.
Годы спустя, когда Изя Манов вновь побывал в Киеве, хата соседа стояла, как и встарь, через улицу, в двадцати шагах от заселенного чужими людьми Изиного дома. Годы спустя, когда Изя вновь побывал в Киеве, сосед потчевал его горилкой, варениками в сметане и помидорами со своего огорода. Он помянул Изиного папу, Изину мать. И, посмеиваясь, вспоминал за чаркой, как “перегавкивались” через улицу они, по-добрососедски, без всякой злобы, лишь бы скрасить обыденность, лишенную еще телевизора да и радиоприемника. Теперь у него “ящик” отменный, с большим экраном, и он коротает вечера без свар с соседями, ибо по нему краше - смерть, чем пропустить одну из серий “Семнадцати мгновений весны” с неуловимым Штирлицем-Тихоновым и милым-премилым Мюллером - “вот ведь толстячок какой, и не поверишь, что добродушная рожа эта - вражина-гестапо. Не доверили роль немецкому артисту, на своего Броневого понадеялись, а он им по-еврейски и выложился в любезностях-реверансах. Ну какой из еврея эс-эс? Побойтесь Бога, товарищи сочинители.” Изя, не испытывая внутреннего протеста, слушал бывшего соседа. Чокался с ним за накрытым скатеркой столом. И только, прощаясь, не подал руки. Он помнил отстраненной от реальности памятью, что гранитная глыба безрука.
Годы спустя, когда Изя вновь побывал в Киеве, он побывал в нем, городе детства и своего двойного рождения, первый и последний раз после Бабьего Яра. “Мало вас били”, - сказали ему в музее Шолом Алейхема экскурсанты - экскурсанты поневоле, очевидно, - из Днепропетровска. “Везде одни евреи!” - разглядели его в темноте, у мощей какого-то святого, в лабиринтах Печорской Лавры. Изя своей шкурой прочувствовал, как “мало их били”. Изя своей шкурой прочувствовал, что это - “везде одни евреи”.
Он был единственным евреем в штамповочном цехе завода № 85 ГВФ. И ему, единственному, приходилось нередко выслушивать ядовитые анекдоты на еврейскую тему или “достоверные” рассказы о том, что евреи постоянно ищут легкой жизни, поэтому в цехах, у станков их не встретишь, они всегда норовят проскользнуть к кульману, в конструкторское бюро. (Конструкторское бюро, к слову, располагалось в административном здании, которое, из-за внешнего вида и цвета камня, либо по иным причинам, называлось Белым домом.) На заводе № 85 ГВФ было всего несколько рабочих-евреев. И каждый являлся не просто рабочим, а своего рода живой легендой предприятия. Таким был Изя Манов - штамповщик. Таким был мой отец Арон Гаммер - жестянщик и музыкант, рационализатор, изобретатель и композитор. Их портреты вывешивали на Доску Почету. И Доска Почета с семитским разрезом глаз вызывающе утверждала: “Везде одни евреи!”
Изя Манов считался воспитанником завода. Впервые он появился в штамповочном цехе еще совсем пацаном в годы войны, когда завод именовался 245-м авиационным и дислоцировался на Урале, в Оренбурге, тогда Чкалове. Изя представлял из себя жалкий комочек нервов. И этот комочек работал по двенадцать часов в сутки. Работал до полного истощения мальчишеских сил. Лишь бы сделать побольше. Лишь бы побыстрей разбить фашистов. Лишь бы забыться настоящим, в изнурительном до одури труде, и уйти от прошлого...
Он старался уйти от прошлого. Сначала там, в Чкалове-Оренбурге. Потом, и в Риге, куда осенью 1945-го был передислоцирован завод. Но прошлое не уходило от него. И по ночам он вновь и вновь продирался во сне сквозь гору трупов за глотком воздуха и натыкался, вырывясь к поверхности земли, на колючую проволоку враждебных взглядов. Я познакомился с Изей в 1961-ом году, двадцать лет спустя после его повторного рождения.
Помню, работал рядом с ним у гильотины. Она с лязгающим скрежетом разрезала металлические листы, толщиной с палец. А я под шумок рассказывал ему страшную историю Румбульского леса, где гитлеровцы проводили массовые расстрелы наших соплеменников. Время от времени евреи Риги, конфликтуя с властями, ездили туда, отдавая дань памяти жертвам Холокоста. Папа тогда отозвал меня в сторону. “Не трожь его. Не напоминай”, - сказал мне, мало смыслящему еще в человеческой психике, тем более травмированной войной.
Изя жил в своем настоящем, как в безвременьи. Иногда представлялось: он заговаривается, невпопад бросает какие-то слова, обрывки фраз, непонятных, странных, или же наполненных скрытым философским подтекстом, недоступным мне, пятнадцатилетнему подростку.
- Смотри, я иду, - вдруг, ни с того ни с сего, запуская пресс, произносил он. - И ты идешь. И он... Смотри, мы идем. А куда? Зачем? Мы ведь даже не знаем самих себя, а идем. Идем, не зная куда.
- Изя, - не поддаваясь его игре, говорил я с чувством некоторого превосходства, простительного по юности. - Никуда ты, Изя, не идешь. Посмотри на себя в зеркало и увидишь - ты стоишь у пресса, и ни на сантиметр с места не трогаешься.
Он изучал меня невидящими глазами и улыбался чему-то своему, потаенному.
- Я и стоя, в смысле, не двигаясь, - иду.
- Куда? - освоившись, подстраивался я под его игру. - Куда, стоя, в смысле, не двигаясь, можно идти, Изя? К старости? Или - куда поведут?
- К старости. И - “куда поведут”. Неизвестно - куда... Это и не важно... Главное, я иду, ты идешь. И все мы - всем миром идем. Все идем. И нам идти целую вечность. Ибо мы идем по жизни.
- Но Изя, сколько ни иди по жизни, все равно придешь к смерти.
- К своей смерти, милок. К своей смерти, - теплился Изя недосказанной мыслью. - Своя смерть в радость.
- А чужая? - настороженно спросил я.
- Чужой смерти нет, милок. Нет! Есть только своя. И она в радость, когда ты идешь к ней, но не она - к тебе. Я иду... Всего вам доброго, люди встречные...
2. Истина могильной ямы.
- Кто вы? Чего вы хотите?
- Мы божие странники. Хотим мира.
- Куда бредете?
- В западню?
- Откуда?
- Из западни.
- Ваш путь...
- Лабиринт.
- И нет для вас выхода?
- Нет! Выход - тот же вход, но перелицованный на иной лад.
- Идите с миром...
С миром ли? Но идем, раз на месте стоять возбраняется. Совестью. Сутью вещей. Предопределенностью мира земного и пророчествами мира небесного. Идем. На виду человечества. И тысячелетий. Идем. В одну сторону - страну. Идем. В другой поход - народ. Идем. Во исполнение избранности и предназначения. Не стоять же нам, право, не качаться от слабости. Духа. Помыслов. Устремленности. Кочевники. В прошлом и скотоводы. Идем. Гоним себя. От судьбы в судьбу. Идем. Входим в народ. Чужеродным для родовой его крови племенем. Выходим из народа. Частью этого народа. И - сами по себе.
Кто мы? Сначала чуждые. Затем свои. Потом - на срока - изгои. Сначала - первопроходцы, купцы, вроде Марко Поло. Затем - звездочеты, визири, кудесники-лекари, подобно Авиценне и Нострадамусу. Потом - по хуле необъяснимой и навету кровавому - “душегубы”, “детоубийцы”, “отравители”, в средневековье - колодцов, в близкие к нам времена - чистой науки и не менее чистых умов, как Эйнштейн для Гитлера и Мандельштам для Сталина.
Сначала вступаем в народ, точно в древнюю, обветшалую, стало быть, крепость, снизошедшую до поглощения чужеземных странников. Реставрируем ее, обогощаем сокровищницы, оснащаем оружием, воздвигаем неприступные стены. Потом облагораживаем нравы, вливаемся в стихию речи, учим слову исконному, связи слова и дела, внутреннему смыслу и внешнему движению души и тела. И... В отместку... Нам... Смерть... Кровь... Боль... Три этапа. Закономерные три этапа. Врастание. Расцвет. Катастрофа.
Сначала - Колумб. Затем - Маркс. Потом - Дрейфус. Утро. Полдень. Ночь. Сутки прочь. Жизнь начинай заново. А снова - это... Ротшильд. Гейне. Бейлис. А снова - это... И снова... снова... снова... Кому-то - “Хайль! ...Марширен, марширен, марширен - зольдат унд официрен!” Нам шесть миллионов убитых. Кому-то - “Ур-ра! ...Спасибо за наше счастливое детство!” Нам уничтожение еврейской культуры, традиций, цвета нации. Однако, идем, не стоим на месте.
Слепые ведут слепых... Путями слепой надежды... Им светит слепая звезда, Своим ослепленная светом...
Идем... “Совесть и душа человечества.” “Убийцы в белых халатах.” “Дух бунтарства и революций последних пяти тысяч лет.” “Продажные наймиты буржуазии.” Кто мы? Каждый - сам по себе. Но судьба у всех общая. Одна - у всех. У профессора и парикмахера. У поэта и чистильщика обуви. У героя войны и последнего труса.
Общая... такая она, еврейская судьба. Идем... Идем по времени... Идем, не догадываясь, что оно бежит сразу в двух направлениях. Вперед и назад. Идем вперед, приходим назад. В гетто... В гетто воздух спертый, пропитанный душком разлагающейся плоти. Нашей плоти, еще живой, но уже издающей сладкий до тошноты запах смерти. Мы чуем смерть за версту. Смерть чует нас за два, за три, за пять поколений. Смерть приходит, мы уходим...
А если?.. Если разминуться с ней?.. Разминуться... и не где-нибудь, а на ее вотчине - в гетто... и не когда-нибудь, а в самый что ни на есть год “окончательного решения еврейского вопроса”... А? Если?..
Имя - Давид. Фамилия - Лепницкий. Национальность - еврей. Место рождения - местечко Вороново, что в 60 километрах от Вильнюса. Год рождения - 1906. День и час смерти - 11 мая 1942 года, полночь. ..11 мая 1942 года все обитатели гетто были расстреляны. Все... Но не Давид Лепницкий, числившийся, правда, тоже ликвидированным - по реестрам немецкого командования. Ау, Давид! Где ты?
Удивительно или нет, но не эхо отзывается на призывное “ау!”, обращенное в сторону умершего без живых цветов еврейского кладбища. Не из Белоруссии, не из Литвы доносится голос.
- Я, Давид Лепницкий, живой и здоровый, сражался с фашистами до самой Победы, - раздается из Кирьят-Гата. - Дошел до Берлина, расписался на Рейхстаге. Потом, летом 1945-го, вернулся домой, на погорелье, в местечко Вороново. Там прожил до семьдесят третьего года. И переехал при первом удобном случае в Израиль. Хотел это сделать раньше, в пятидесятых, через Польшу, но власти не позволили - задержали до лучших времен... В настоящие времена, в лучшие, стало быть, живу-проживаю в Кирьят-Гате.
В настоящие времена? В нынешние? В 2001 году? В 21 веке? Живет? Живет! Смерть пришла к нему в сорок втором. Уложила в могилу. И он живет? Живет! Двадцать восемь месяцев пролежал в сырой земле, заживо похороненный, и живет?.. Живет!
11 мая 1942 года немцы уничтожили гетто. Расстреляли всех его родных: родителей, жену, детей. Внезапная ликвидация гетто началась в тот момент, когда Давида не было дома. Он находился в ближнем лесу, неподалеку от места трагедии. Затаясь в густой траве, у ствола шершавого дерева, Давид наблюдал за кровавым побоищем, за вспышками пламени и выстрелов. Ему представлялось, что среди криков гнева и ужаса он различает голоса детей своих, жены, отца и матери. Ему представлялось... И слезы беззвучно накипали на его глазах... Он... Ничем... Не мог... Помочь... Никому... Раньше... Мог... Сейчас... Нет... Раньше...
Из полыхающей пекарни он вытащил несколько охапок хлеба, пропахшего солоноватым запахом свежей золы, и два мешка муки. Все это даровое добро оставил на попечение своего старого приятеля Томашевича, чтобы озаботился тот его семьей в нужный час, отдал при встрече жене и детям в количестве пониманию доступном, не обидел продовольственных их нужд, ну и себя держал, по разуму добрососедскому, на достатке питания. А сам поспешил с Исааком, братом-евреем из Вороново, за отходящими советскими войками. Но не догнал. Обезножил. Поворотил назад. Войск он не догнал. А вот его, когда обезножил, поворотил назад, догнал слух.
Тот самый старый приятель, почитай с босоногих времен, тот самый Томашевич, будь он теперь неладен, распустил слух, что Давид Липницкий не иначе как поддался в коммунисты, если бросился зараз с Исачком вслед за русским сапогом. Какого, спрашивается, рожна? А такого! Ховаться от немцев-освободителей побег к комиссарам. И стал быть, выпрашивать у них штык да винтовку для боя.
Не желал старый приятель Томашевич делиться хлебом. Не желал видеть бывшего друга своего в числе живых. Живой с живого, подло думал, придет срок - спросит. Мертвый с живого - никогда.
Вот и натравил на Давида Липницкого ищеек. Куда он ни двинется, ищейки как на привязи неотрывной - за ним. Идет Давид в деревню. Слух этот, поганый, пятки облизывает. А на поводке у него полицейские... Прячься-спасайся. Ищи сердобольных и милостливых. Притаился Давид на хуторе, у Бронислава Кизилевича. Батрачил на него. За подкорм, не за гроши. И с мыслью болезной - лишь бы не выдал. Кизилевич не выдал. Выдал Юзеф Шарка, местный, из деревенских, староста.
Шел он в костел, на молебен. А над ним самолет - красные звезды на крыльях - листовки просыпал. “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!” Юзеф не был пролетарием. Он был как раз наоборот, и всех, кто соединяется противу его интересам, готов был смертным боем увечить. Подобрал он листовки, и марш к немцам в комендатуру. О самолете ничего не сказал там. Смекнул крестьянским умишком, скажет о самолете, а его спросят: “С какой стати аэроплан этот выбрал для полетов твой хутор, не окрасился ли ты случаем в красный цвет?” Вот немцы в комендатуре и решили, что листовки - дело рук каких-либо пришлых коммунистов, из подпольных, властью советской забытых за ненадобностью в этом диком углу. А кто в их реестрах числится коммунистом? Ну, конечно же, Давид Липницкий. Мало что еврей, еще и коммунист впридачу! - так явствует из донесения старого его приятеля Томашевича, равного наговору.
- Ах, Липницкий, - засуетился Юзеф Шарка в комендатуре, услышав знакомое не понаслышке имя. Засуетился-занервничал, обронил адресок Кизилевича и пошел своему богу молиться, чтобы дал ему счастье с полным наваром в дом. В дом, который, к слову, выложил он по бревнышку с помощью того же Давида, плотника, столяра, печника, мастера на все руки. Пока Юзеф Шарка молился, выпрашивал у небесного управителя земных благ с полным наваром, слух о его походе в комендатуру рыск-рыск по тайным тропам, и скок на хутор Кизилевича.
- Вот что, Давид, - сказал Бронислав. - Уходить тебе надо. Куда подальше. Иди себе, иди с миром. А то придут за тобой, и меня застанут ненароком.
- Будь ласка, - ответил Давид. - Я уже иду...
- Постой, не спеши так не по-хорошему, - перебил его Бронислав. - Шуба твоя приметная. Приметят шубу - стрелять начнут. Оставь шубу здесь. Сохраннее будет. Да и кольцо с пальца сними. Золотое кольцо. Возьмут тебя с кольцом, непременно ограбят. А я у себя сберегу. Когда живой возвернешься, получишь назад без закладных, как из ломбарда.
Кто спорит с такими доводами, когда немцы рыщут рядом. Снял Давид шубу, снял кольцо. Попрощался с Брониславом и пошел настороже, как бы с острой занозою в сердце. Пошел в неизвестность. В ночной мрак и хлад пошел. Добрался до хутора, где хозяйствовал однокашник старинный, друг детства почитай, Лукаш Жданович. В дверь входную не постучал. Побоялся. Забрался в амбар. Приметил в земляном полу дыру. Втиснулся в нее. И оказался будто бы похороненным заживо. Влезть-то он влез в окаянную эту дыру, а вылезть из нее ну никак не выходит - могила, и все тут! Так и лежал, сам собой погребенный, до прихода Лукаша. Лукаш пришел под утро. Он пришел, чтобы задать корм скоту. Напихал сена в ясли, поворошил вилами, слышит подозрительный шорох. Оглянулся. Кто-то зовет его.
- Лукаш. А, Лукаш. Ходь сюды.
Куда это “сюды”? Присмотрелся Лукаш, видит: пар вьется из ямы в земляном полу да рука скребется по воздуху. Чья рука? Зачем там рука? Екнуло под сердцем. Не черт ли? Но обошлось - не черт! Вытащил он Липницкого из могилы, растер его закоченелое тело. А вернув к жизни, сказал:
- Ищут тебя, Давид, повсюду. И там ищут, и здесь. И у меня искать будут. Уходи от них, собак этих сыскных. Уходи-убегай, пока силы будут. А потом, неделя пройдет, вертайся назад. Они, собаки эти сыскные, поутихнут в нюхе своем зверином. Вот я тебя и спрячу. От них. Второй раз искать сюда не придут. Чтобы ноги им поотрывало!
И пошел Давид дальше. От собак-ищеек и от людей, их хозяев-науськивателей. Пошел по болотистой местности. Через лес, за неширокую Зижму-реку. К Адольфу пошел, к сотоварищу по довоенным годам. Шел-шел... лесом шел, болотистой местностью. До Адольфа еще далеко. А до местечка исконного, до Вороново, близко. Вот оно, вот... шагах в пару сотен... родное, но опасное ныне для захода, как чужбина. Какое чужбина? Хуже! Не войти! А может, рискнуть? Не выдержал душевного напряжения. Упал на колени, лицом к дуновениям ветра, щедро несущим запахи милого детства. И вдруг... выстрелы! И вдруг... огонь! Выстрелы - огонь - возгласы ужаса и страдания. Вороново горит. Гетто ликвидируют. Евреев расстреливают. Был он словно в беспамятстве. И будто наяву или будто в отключке от жизни земной слышал крики жены своей Фрумы, предсмертные стоны сестры своей Фриды, плач детей. Наслушался вволю. Обмяк душой. Слезы все выплакал. Сердце выронил на траву. И почувствовал дикий голод. Незряче добрался до Адольфа.
- Да на тебе лица нет, - оробел сотоварищ по довоенным годам, увидев Давида.
- Дай покушать, - сказал ему вместо приветствия Давид. Он дал.
- Завтра тоже придешь кушать?
- Приду.
- Тогда... чтобы не ходить лишку, спрячься с баньке. Я сам тебе принесу... завтра.
Давид спрятался в баньке.
Ночью ему приснился страшный сон. Кто-то рвал его за рукав и голосом сестры Фриды молил: “Уходи! Уходи! Иди той же дорогой, что и пришел. За Зижму иди. К Ждановичу. Будешь цел. Адольф полицаев накликал, чтобы кушать тебе не давать завтра...” Проснулся Давид. Понял - это был всего лишь сон. Повернулся на другой бок, дабы доспать до утра. Но не дается сон. Опять кто-то драл его жесткой рукой за рукав. И опять сестра его Фрида теми же горячечными словами обсыпала его, заметала седину в волосах. Крадучись, вышел Давид Липницкий из баньки. Пошел в ночь, выискивая тропу, приведшую его к Адольфу. А во рту горит, словно костер развели там. Каждой луже он поклонился. Каждой капле был рад. Высохший, или же выгоревший изнутри, вернулся он к Лукашу Ждановичу. А тот и не чаял живым его встретить.
- Адольф-то, слышишь, Давид, полицаев к себе призвал. Тебя в баньке искали, не нашли.
- Убег я, убег, понимаешь, ушел от них загодя. Сон мне привиделся... Сестра Фрида, она меня с того света столкнула. К тебе. Иди, говорила, к Ждановичу, будешь цел.
- Сестра, говоришь, Фрида? Ох, Фрида-Фрида, Бог тебе теперь в помощь. И тебе, Давид. Оставайся, раз Фрида тебя столкнула ко мне. Она ведь уже у Бога была тогда... Не иначе, сам Бог ей и насоветовал столкнуть тебя ко мне. Ко мне - значит, и я на хорошей примете там... Оставайся, раз дело так завернулась. Против Бога грешно выступать.
И остался Давид у Лукаша Ждановича на долгих двадцать восемь месяцев оккупации. Лег в вырытую для него яму и не покидал ее почти два с половиной года. Редко когда из ямы выползал, чтобы сквозь щели амбара посмотреть на звездное небо. Жизни он не видел. А смерть потеряла его из поля зрения. Что делать между жизнью и смертью? Вспоминать? Но вспоминать жену, детей, мать и отца - это загонять себя, заживо похороненного, в настоящую могилу. Выходит, вспоминать надо нечто иное, дающее силы к выживанию. Себя вспоминать, спасшегося от гибели, себя вспоминать, не теряющего человеческого достоинства и на прицеле у сволочи костлявой.
Был день - это еще на подневольном житье в гетто - когда его погнали из Вороново на железнодорожную станцию - грузить в эшелон добро, награбленное фашистами у евреев в местечке Эшешки. Он прибыл на станцию. Но эшелона еще не подали. И немцы - скука смертная! - решили позабавиться. Кликнули грузчиков к себе. И... началось. - Встать! - Лечь!
Давид, как и все несчастные его спутники, падал по приказу, поднимался по приказу. Падал на землю. Поднимался с земли. Но ему - вот незадача! - выдалось падать в лужу, а пачкаться, понятно и кролику, он не хотел. Он падал на ладони, на вытянутые руки, да так приноровленно, что грязь не приставала к одежде. Увидели эти забавные “фокусы” немцы, распознали, посмеиваясь, за ними этакий акт сопротивления властям, и вытолкнули из группы своей, упитанной и на хмельном душке согретой, самого представительного гада-змееныша. Он - этот мюнхенский пивной бочонок - вступил на спину Давиду, как на порог принадлежащего ему дома. И ну давить-давить непокладистого человека к земле. Давил-давил, никак не получается у него замарать Давида в грязи, не падает он животом в лужу. Стал немец прыгать у него на спине. Но и в такой пахабной ситуации Давид не сник. Напрягается, терпит. И будто по флюидам каким-то передает гитлеровцу, что бессмысленна трата фашистских сил: не пристанет к Давиду его грязь. Дави сапогом - не пристанет. Прыгай на его спине - не пристанет. Что за хреновина? - подумалось немцу с похмелья, и он помотал головой, выкидывая из мохнатых ушей незримые флюиды еврейской мысли. И - повезло! - перестроился, без умственного напряжения, надо сказать, на обычные флюиды, арийские: как это грязь не пристает? Может, не мучаясь, застрелить доходягу? Чтоб - врастяжку, плашмя лег в лужу и не колыхался, а? И пристрелил бы немец Давида, лишь бы не травить себя размышлениями... Но тут подали эшелон, и - шнель! шнель! - грузи добро, открывай еврейскому богатству из местечка Эшешки зеленый свет до самой Германии.
Не запачкал тогда Давид одежды своей, хоть ходили сапоги по нему, мяли тело, как виноград. Не запачкал он той одежды, что “жила” на нем в сырой земле два с половиной года, той одежды, что истлела полностью за месяцы пребывания в яме.
И когда он встал из могилы - а встал он тотчас, как услышал короткие очереди русских автоматов, - одежда стала расползаться на его задубелом теле. Истлела одежда Давида. Истлела... В этой истлевшей, расползающейся по шву одежде, пошел Давид навстречу автоматчикам, атакующим деревню.
- Стой! - кричали сзади ему односельчане. - Убьют!
- Не убили раньше, - отвечал Давид, - не убьют тем паче теперь.
Отвечал, думая, что отвечает вслух. А на самом деле, отлученный в подполье от громкой речи, всего лишь шипел неразборчиво, запекая слюну на закраине губ. Шел-шел Давид на виду односельчан. И с него, как с осеннего дерева, теряющего листву, опадали лоскутья ткани, оголяя все больше и больше болезненно-белое тело мужчины... Мужчины, которому ни в каких диких фантазиях не представлялось, что он вступает лишь в полдень жизни, и ей, жизни его, тянуться еще почти шестьдесят лет, до 96, и охватывать всю войну, возвращение домой, на пепелище, отъезд в Израиаль, и все то, что выпадает в Израиле на долю каждого - все то, что выпадает, - вплоть до 2002 года.
А тогда? Тогда он вышел к автоматчикам совершенно голым. Солдаты увидели его и остолбенели. Замолкли их автоматы, уткнулись стволами в траву.
- Кто ты? Чего ты хочешь? - Я божий странник. Хочу мира. - Куда бредешь? - В западню. - Откуда? - Из западни. - Твой путь... - Лабиринт... - И нет для тебя выхода? - Нет! Выход это тот же вход, но перелицованный на иной лад.
Он не говорил. Он шипел. Он боялся, что его не услышат, а если услышат, не поймут. Но его услышали и его поняли. Командиром автоматчиков оказался Исаак, его старый товарищ, брат-еврей из Вороново, тот самый Исаак, с кем он намеривался около трех лет назад нагнать отступающие советские части. Исаак имел больше удачи - нагнал. Давид?.. Спустя два с половиной года и Давид нагнал удачу Исаака.
- Иди с миром... туда, - указал ему Исаак на полевой медсанбат.
И он пошел. И дошел, исцелясь в победных боях, до Берлина и расписался на Рейхстаге.
А затем... после... Убийство Михоэлса... Гонение на идиш и еврейскую культуру.... (“а сало русское едят”)... Дело врачей... (“безродные космополиты, наймиты Джонта”)... Все становилось на круги своя... не зависимо от героического прошлого и наград.
От судьбы не уйти, не скрыться. Размоли нос в шальную труху, Все равно превратится он в рыльце, И конечно же, будет в пуху...
Перед отъездом в Израиль, получив наконец-то долгожданную визу, Давид вновь - теперь уже в последний раз - побывал в амбаре Лукаша Ждановича и здесь, в могиле, где пролежал безвылаздно два с половиной года, закопал все свои боевые медали и ордена. Так он окончательно похоронил свое прошлое. И пошел себе дальше. По времени.
Но время бежит сразу в двух направлениях. Вперед и назад. Он шел вперед, приходил назад. В гетто. Кому-то - “Хайль! ...Марширен, марширен, марширен - зольдат унд официрен!” Ему - шесть миллионов убитых. Он шел вперед, приходил назад. В осиротевший без Михоэлса еврейский театр. Кому-то - “Ур-ра!.. Спасибо за наше счастливое детство!” Ему - уничтожение еврейской культуры, традиций, цвета нации. Кто он? Один из нас. А кто мы? “Совесть и душа человечества”? “Убийцы в белых халатах”? “Дух бунтарства и революций последних пяти тысяч лет”? “Продажные наймиты буржуазии”? Это все мы? Мы? Но ведь каждый из нас - сам по себе.
Каждый - сам по себе. Но судьба у всех общая. Одна - у всех. У профессора и парикмахера. У поэта и чистильщика обуви. У героя войны и последнего труса. Общая... такая она, еврейская судьба.
Судьбою питает судьба Чужие, залетные судьбы. Рыдает живая вода Над мертворожденною “сутью”. Будем жить! Смерти нет, евреи! Вечность, кругом бескрайняя вечность, такая же бесконечная, как наша жизнь…
3. Смерть на кончике пера.
У смерти нет лица... Тот, кто видел смерть, не изобразит ее на бумаге. Тот, кто не видел смерти, изображает ее в виде скуластой девушки-дурнушки с бритвенно-вострой косой.
Мои двоюродные братья Леня и Моисей Герцензоны видели смерть неоднократно. Но как она выглядела, мог мне рассказать только Моисей. Леня - моряк-подводник - погиб на Балтике, задолго до моего рождения. И по сей день он со всем экипажем подводной лодки покоится на дне моря. А с братом его Моисеем я встречался и в Риге, и в Иерусалиме. Но первый раз в сорок шестом, в Баку, когда меня, годовалого, возили по дальним и ближним родственникам-одесситам, разбросанным в годы НЭПа и войны по разным землям. В частности, в Баку жили в то время мои дедушка и бабушка Фройка и Сойба Гаммер, их старшая дочь Маня Герцензон и ее взрослые дети Моисей и Рая со своими семьями. Вот, наверное, тогда и рассказал подполковник Моисей Герцензон эту историю моему папе Арону Гаммеру. И она запала в память мне, убаюкиваемому в колясочке. Вернее, она запала в память моему отцу. Поэтому этой истории следовало бы дать подзаголовок - “из семейных преданий”. Итак...
Моисей Герцензон знал, как выглядит смерть. Смерть смотрела на него из ствола “шмайсера”, из ствола базуки, из ствола “тигра”. Но пронзительно, как никогда, - аж до озноба в костях - смерть смотрела на него с кончика канцелярского пера.
Что для солдата канцелярское перо? Шекспиру оно, пожалуй, пригодилось бы для сонета. Пикассо оно, пожалуй, пригодилось бы для эскиза. Сталину, пожалуй, для подписания договора о ненападении... Что для солдата канцелярское перо? Даже любовное письмо, и то сподручнее писать между боев карандашом.
Никто себе не выбирает смерть. И когда смерть смотрит с кончика канцелярского пера, она не становится от этого милее. ...Выездной военный трибунал приговорил Моисея к расстрелу. ...Выездной военный трибунал постановил: “Приговор привести в исполнение немедленно!”
За двадцать четыре часа до приговора Моисей Герцензон мог быть убит сто раз. И все сто раз смерть промахнулась... Он вел разведку боем. С танковым батальоном врезался в глубину вражеской обороны и, вызывая огонь на себя, утюжил траншеи противника. Он выполнил, поставленную перед ним задачу. Он принял на себя все девять валов расплавленного свинца, раскрыл позиции неприятеля. ...Он, командир отряда, выполнил поставленную перед ним задачу. И ради выполнения этой задачи положил десятки людей, как и предписывается законом войны, облаченным в словосочетание - “разведка боем”. Может быть, и ему предписывалось законом войны не вернуться с поля боя. Однако, судьба человека живет по иным законам. Ни одной царапины не было на его теле. И пуля, и осколок, словно сговорясь, тоже вышли из подчинения закону войны. Из разведки боем живым возвращается разве что счастливчик.
Более сотни счастливчиков сходили с ума от полноты жизни. Их приговорили к смерти. Они обманули смерть. И вернулись с того света живыми. Как же после этого не жить? Им очень хотелось жить. И они пили горькую. Из фляжек. Взахлеб. Они поили водкой каждого, попавшегося им живым и здоровым в расположении батальона. Мужиков, баб деревенских, ребятишек - пожалуйста! Пей до дна! Пей до дна! Жизнь не задарма дана!
В расположение хмельного батальона каким-то поганым ветром задуло пришлого майора интендантской службы. Чего он прибыл сюда, черт его знает. То ли на переучет контузий и ржавых от крови бинтов, то ли во ради переписи котлет из человечьего мяса. Напоенный братишками, он направился в штабную избу, к комбату. А разглядев в комбате еврея, опьянел вторично - от переизбытка антисемитских чувств. И стал скрюченными пальцами лапать кобуру с наганом.
- У-у, жидовская морда! Сколько людей положил, а сам? живой-невредимый! Нет, считаешь, на тебя управы?
Моисей еще не остыл от потери близких друзей. Разве мог он в столь размагниченном состоянии духа уследить за движением правой, “ударной” своей руки, прежде при слове “жид” бьющей обидчика наповал, а сегодня выхватывающей пистолет, и навскидку...
Заседание выездного военного трибунала проходило при закрытых дверях, в деревне - тридцать дворов, полсотни баб и ни одного здорового мужика моложе пятидесяти. Пока зачитывали приговор, пока доходяга-расстрельщик вставлял на трезвую голову обойму в ненавистный винтарь, пока смерть витала на кончике канцелярского пера, солдатский телеграф донес до бойцов похмельного батальона сердечную боль своего командира - эту ершистую деваху, зачавшую от обещанного командиром ордена всего лишь девять грамм свинца. Сто с лишним смертников, пьяных, бесстрашных, обмотанных грязными бинтами, двинули танковым ходом по деревенскому большаку - на мордастый трибунал и замурзанного, как его трехлинейка, расстрельщика, чертыхающегося от безысходной трезвенности.
“Моисея в расход? - ревел батальон в сто с лишним глоток. - За какого-то зачуханного тыловика? Даешь разведку боем!”
Порушенные избы притихли. Бабы попрятались до лучших времен по чуланам, где берегли последние запасы самогона. Военный трибунал понял, что подписал себе смертный приговор. Старшина Ковальчук, держа в перебинтованной руке трофейный ”парабеллум”, вошел в пропахшую чернильным душком комнату.
- Мы не отдадим на съедение!.. - Он покривился от боли. - Кто хочет смерти нашего боевого командира, тот найдет себе братскую могилу! Немцы его не съели - подавились! А вы?..
Неповинующаяся рука дрогнула. Палец спазматически сжался на спусковом крючке. “Парабеллум” выплестнул в лицо чернильнице нерастраченное еще негодование людей, осужденных загодя на смерть ради разведки боем. Полковой писарь с фиолетовыми кляксами на зеркалах его души переписал под прицелом пистолета протокол заседания выездного военного трибунала. И не было в чистовике приговора слова “расстрелять”, было - “понизить в звании, с капитана до старшего лейтенанта”.
Деревенские бабы, дождавшиеся лучших времен, отпаивали солдат от перенапряжения самогонкой. Моисей пил из походной фляжки водку во здравие, не за упокой. И расстрельщик лез целоваться с ним во имя сбережения боезапаса, дефицитного на войне, как и жизнь. Расстрел отменен! Расстрел отменен!
И?.. Вторая, стихийная по сути, разведка боем завершилась ночью обильной любви. Любовь была всепоглощающей настолько, что и годы спустя после этой ночи, почитай, лет десять кряду, местные бабы вываливали из своих бездонных утроб голосистых писулек - солдат грядущих сражений - и, поминая привалившее невзначай счастье, нарекали их... Да-да, Моисейчиками... Нарекали их именем, самым популярном в одном из глубинных районов России.
Каком? Нет, район мне нельзя называть. Это военная тайна... Но не тайна, что Моисей Герцензон прошел всю войну и был награжден многими орденами и медалями. Затем командовал батальоном, служил в штабе округа, в Баку. А выйдя в отставку в звании подполковника, долгое время, подав документы на выезд из СССР, находился в отказе.
Когда же мы с ним встретились в Иерусалиме, он после похода к Стене Плача рассказал мне о своем первом бое, легендарном, без сомнения, для всех тех, кто знаком не понаслышке с историей Второй мировой. ...Личный состав военного училища, курсантом которого был Моисей Герцензон, подняли по тревоге. Перед строем молодых солдат, еще необстреленных и оттого до ужаса храбрых, выступил прибывший из Москвы, из самого Генштаба, генерал. Он сказал, что на их долю выпало ответственное и исключительно почетное задание. Но на его выполнение вызываются лишь добровольцы.
- Есть добровольцы?
Строй курсантов молча шагнул вперед.
- Кто из вас прыгал с парашютом?
Строй курсантов сделал второй шаг... по сути дела, на тот свет и к бессмертию, наверное. (Никто из них никогда не прыгал с парашютом.)
Задание Генерального штаба сводилось к великой по дерзости операции. Высадиться на Эльбрусе, согнать с вершины егерей отборной немецкой дивизии “Эдельвейс”, установивших там бюст Гитлера, и на смену ему впечатать в снег бюст Сталина.
И это задание - невероятно, но факт! - было выполнено мальчишками, не нюхавшими пороха, часть из которых погибла сразу же из-за неумения раскрыть парашют, другие разбилась об острые уступы каменных склонов, третьи истекли кровью от ранений при штурме огневых точек и горных гнезд противника. И лишь малая горсточка бойцов, среди них и Моисей Герцензон, добралась до гитлеровского бюста и, сбросив его в пропасть, установила вместо него, на тот же, скажем так пьедестал, бюст Сталина.
Лишних Сталинов, а их у каждого было по одному в рюкзаке, сдавали под расписку о “неразглашении” командованию училища. И получали взамен кубари в петлицы и, после досрочного производства в краскомы, право на отбытие в действующую армию. Кто из них, из этой горстки храбрецов остался в живых? По теории вероятности, может быть, один из... Моисей Герцензон был одним из... Всю войну. Его брату Лене Герцензону, краснофлотцу-подводнику, выпал иной жребий. Сегодня их обоих нет с нами. С нами - память. О Моисее и Лене Герцензонах, солдатах той войны, моих двоюродных братьях, рожденных в Одессе, живших в Баку и сражавшихся с фашистами в море, на земле и в воздухе...
4. День Победы 1973 года.
(Израиль - страна чудес. Кого только здесь ни встретишь из своей прошлой жизни. В особенности, в День Победы, на Иерусалимском марше ветеранов Второй мировой войны. В прошлом году я встретил деда Наума, бывшего сержанта-пулеметчика, жителя таежной глубинки. Некогда, в 1973 году, я написал о нем очерк, “непроходной” для советской печати даже в День Победы. Встретив деда Наума, я вспомнил об этом давнем своем очерке. И подумал: а почему бы не преподнести старику сюрприз? Пусть и с опозданием на тридцать лет, но все же прочтет ветеран правдивый рассказ о себе.)
Только под вечер дед Наум вернулся домой. Был он худ и сморщен. Одет в изжеванный пиджачишко защитного, по его мнению, цвета и в линялые, прежде синие брюки, с пузырями на коленях. Нетвердые шаги довели деда Наума до тумбочки с узорчатой бумажной салфеткой. Она стояла в изголовьи кровати, застланной по-солдатски “конвертом”.
Дед привалился к жесткой подушке, подумал вполсилы: сколько годочков ему уже настукало? Пятьдесят три, угадал правильно. И полулежа отстегнул медали. Поднес их к близоруким глазам, будто уверялся в полной сохранности своих реликвий. “За отвагу”. “За боевые заслуги”. “За оборону Сталинграда”. И ему казалось, что вместо медалей он видит старшину Коркина с разодранным в крике ртом. Видит, как этот крепыш в заляпаных глиной керзачах вымахнул на бруствер траншеи, замер там на какое-то мгновение и побежал, оскальзываясь, вместе с другими автоматчиками по вспаханному дождем полю. А он, Наум, прильнул к станкачу, наслаивает очередь на очередь и за грохотом пулемета не слышит невнятного бормотания “Юнкерса”. Не слышит... И - перелом жизни, по самому хребту. Контузия оглушила его, одарила немотой и дрожью пальцев. И, значится, по прибытии домой, в Киренск, - ружье на гвоздь, а в тайгу лишь за кедровым орехом.
Со временем речь и слух вернулись к нему. Живи - радуйся! Но как жить, чему радоваться, когда по зловредным языкам растекается молва, что беспрестанная дрожь его пальцев вспоена не взрывной волной, а милашкой-грамулечкой. Обзаведись даже медицинским справочником, не докажешь молве свою правоту: пущена неведомо кем, сила в ней убойная, и излету ей нет. Вот и бубни, принимая стаканчик, про "жизнь огорченную". Даже сегодня, в День Победы, в день рождения своего, когда притертый к графинчику на праздничном столе, он полнил рюмочку, не обошлось без этого. А отвратная же работа - оправдываться, виноватить бомбу и, горячась, под ухмылки и реплики собутыльников реабилитировать сподручницу-белоголовку.
- Я это... с ней накоротке, паря. Не наркомовская норма... это... меня шибает по пальцам-гулянцам. А контузия, мать ее!..
- Конечно, контузия, дед Наум. Конечно!.. Если трахнуть разок бутылем по темечку, будет тебе и контузия.
- Ну и дурак ты, Васька! - Дед Наум за рюмку, как за последнюю обойму. А медали его - усердно позванивать, словно вели перебранку с насмешником. - Иди в военкомат. Там тебе майор Степанов растолкует, как справно воевал сержант Гольдин Наум Давидович.
Васька тыркнул деда Наума в ребро, сказал назидательно:
- Сержант Гольдин, как мне известно из особых источников, справно бегал от фрица. До самой Москвы. Чтобы на октябрьские покрасоваться на параде. У Сталина на виду.
- Про Сталина не скажу. Чего это ему уличать меня на параде. А вот насчет “бегал”... Тебя бы, дуролома, не на танцы-гулянцы, а туда, в сорок первый.
- Сам сиди там. И не высовывайся.
Васька любил представлять себя этаким стратегом, умеющим разбираться в оперативных оплошностях начального периода войны. За эти ошибки он и кроил деда Наума, будто именно он, сержант Гольдин, личной волей своей разоружил старую линию укрепрайонов, передвинул ее к новым границам, к неподготовленным для обороны рубежам, и тем самым дал возможность немцам докатиться до белокаменной. Дед Наум скорбел от таких слов. Не Главком, пулеметом командовал.
- Смотри сюда, Васька! - Он хлопнул себя по груди. - Вот! Это... “Отвага”. Не за красивые глаза, да! Мне ее тогда, в отступлении... А медаль образца сорок первого года... Эх! мать твою!.. Не твоя даровая брызгалка - “Двадцать лет Победы...”
Дед Наум гневно подрожал руками у лацкана чужого пиджака. И сорвал бы медальку, родом из 1965 года, если б не привитое сызмальства уважение к награде.
- Не кипятись, отец. - Васька отвел его руки к графинчику. - Прими стопоря. Полегчает.
Может, и впрямь полегчало деду Науму от привычной рюмочки. Может, другое... Полегчало от столь же привычного перезвона медалей. И он, закусив маринованным грибком, повторил:
- Иди в военкомат, дуролом. Там тебе растолкуют.
- А мы и без военкомата. Здесь. Возьмем да проверим Наума Давидовича.
Васька провел зажелктым от табака пальцем по медалям деда. Но они глухо молчали. Не отзывались переливчатым звоном на странную ласку.
- Ишь ты, здесь, - дед Наум выволокся из внезапного недоумения. - Войну, что ль, организуешь? Ну и Гитлер!
- Войну - не войну, но маленькое сраженьице гарантирую. Понимаешь... - Васька привлек деда Наума поближе к себе. - К нам, понимаешь, комбинатчикам бытобслуги важнец-бумага пришла. Из Иркутска. Будем шить шубы из собачьего меха.
- Ну и шейте. А сражение твое при чем?
- Не допонимаешь! Материала-то нет! Жди его с нарочным. Когда еще прибудет. А план уже спустили. Дошло? Не-а? Да что тут непонятного? Этот “материал” бегает по нашим улицам в неограниченном количестве. Бери тулку и устраивай себе великий отстрел собак.
С некоторой брезгливостью дед Наум высвободился от Васькиного захвата.
- Ты это брось! Не на танцах-гулянцах, паря.
- Э-э, выходит слаб ты на кишку, сержант Гольдин, Наум Давидович.
- Я бывало на медведя ходил.
- А кто у нас не ходил на хозяина? Поговори, так каждый, оказывается, ходил. Включая и безногого Силыча.
- Да ведь это... ноги свои он потом захоронил. Под Берлином. А медведя мы с ним...
- Ладно, отец. Медведя... Чего же ты тогда собак испугался? Блохастые твари, заразу разносят, гигиену нам разрушают. Пристрелить их - это чистый навар для общества. - Васька обернулся к соседу по столу. - Правильно, а? Петро!
- Сто процентов, - отозвался Петр. И тут же, залив свои “сто процентов” горячительным градусом, добавил: - Но не на его двор твои уговоры. Руки у него трясутся.
- Это ты брось! - возмутился дед Наум. - Я на фронте, когда затишье, в снайперы перебирался из максимистов.
- Вот и покажи нам, отец, - горячо сказал Васька, - сержанта Гольдина. Любо посмотреть на него в справном состоянии. А дедом Наумом потчуй посля, за белой-разливной, картошкой в мундире и малосольной кондевкой.
У Наума Давидовича подсластилось под сердцем. Он себе летуче понравился: этакий живинький, бравонький, легкий на подъем. Встал над столом, уронив вилку с фаянсовой тарелки на пол.
- Ну как?
- Огурчик!
Солнце стлалось у самого горизонта. Полыхающее, высвечивало дальние пятистенники.
Они завернули к Ваське, за ружьями. И направились к стародавней помойной яме, облюбованной бродячими сабаками. Как мнилось деду Науму, и собаки должны были воспользоваться выгодой от повсеместного пиршества. Однако не домыслил: отбросов сегодня куда больше, чем обычно. Вот бездомное племя и не растеклось по задворкам, а стягивалось сюда, к мусорной куче, на дурманные запахи.
Васька торкнул деда Наума локтем в бок.
- Сколь ходового материала, а?
Дед Наум, ощущая сосущую пустоту под ребрами, взвел курки. Взгляд его остановился на каком-то чахоточном кобеле. Но Васька удержал дедовы стволы крепкой рукой кожемяки.
- Ты на шкуру глаза разувай. На шкуру. А у этой твоей псины - шкуры, как от козла молока. Вон, погляди, правее. Ценная шкура пасется.
- Сучку нельзя! - мотнул головой дед Наум. - Рядом с ней - ишь ты! - сосунки балуют.
- Ты это брось, отец. Сосунков жалеть, доху не кроить.
- Сучку нельзя!
- Э-э, дед Наум, - с сожалением протянул Васька. - Выдохнулся из тебя сержант Гольдин. Слеза в глазу, слюна во рту, в душе маразм да трусость.
- Не шали! Я тебе не мальцы-гулянцы, окстись, пакостник...
Дед Наум вновь поднял двустволку. Притер ее к плечу. Охватил прыгающим пальцем спусковой крючок. Повел ружьем вдоль добротной шкуры, вывел к вопросительно повернутой к нему мордашке. Выцелил зрачок. Но этот зрачок, живой, с материнской теплынью, затянутый мутной поволокой, как бы наплывал, разрастался в озеро, полное добра и света. И мушка отказалась служить, запрыгала, точно контузия, искалечившая его, затронула и ее тоже. Неприятная оморочь окутала его мелким ознобом, предрекая нечто уже знакомое, и оттого страшное. Что? Дед Наум не успел осмыслить это “что”, как гутаперчивые пробки, исчезнувшие некогда из ушей, снова заполняют их, пресекают потявканье щенков и злое урчание облезлого кобеля. Последнее, что он услышал, это:
- В Ташкенте ты воевал, дед Наум, а не...
Выстрела он не услышал. Но увидел, как пламя вырвалось из Васькиного ружья, и мохнатая тунгусска дернула головой, вываливая из расколотого черепа серых мозговых червей вперемежку с кровью.
- Не балуй! - вскричал дед Наум, не слыша собственного голоса.
Тулка, выбитая из рук Васьки старым солдатом, воткнулась стволами в помойную яму. Васька шагнул было к ружью, но растеряв в резком движении всю свою хмельную отвагу, нерешительно оглянулся. На него угрюмо смотрел сдвоенный зрачок “бельгийки”. Дед Наум, бывший сержант Гольдин, готов был стрелять.
...В День Победы, в день собственного рожденья, когда весь Киренск в этот вечерний час хороводил в пиршеском раздолье, дед Наум сидел дома один, прислонясь к жесткой подушке. Наушники, подвешенные над изголовьем кровати, были для него немы. Хриплому голосу московского диктора не удавалось пробить гуттаперчивую пробку глухоты.
Дед Наум вновь пристегнул к изжеванному пиджачку, защитного, по его мнению, цвета, свои награды и, поднявшись с одеяла верблюжьей шерсти, медленно пошел к двери, так и не услышав желанного перезвона медалей. Пошел на улицу, туда, где в зарождающихся сумерках дожидались его осиротевшие щенки. А вдогонку, когда он захлопывал за собой дверь, пулеметными очередями ударило из наушников:
Мы были высоки, русоволосы.
Вы в книгах прочитаете, как миф,
О людях, что ушли не долюбив,
Не докурив последней папиросы.
Но эти пулеметные строчки были выпущены уже после боя, просто ради того, чтобы салютовать победе. И они прошли мимо деда Наума, бывшего сержанта Гольдина, пулеметчика-максимиста.
Ефим Аронович Гаммер – член правления международного союза писателей Иерусалима, главный редактор литературного радиожурнала «Вечерний калейдоскоп» – радио «Голос Израиля» - «РЭКА», член редколлегии израильских и российских журналов «Литературный Иерусалим», «ИСРАГЕО», «Приокские зори». Член израильских и международных Союзов писателей, журналистов, художников – обладатель Гран При и 13 медалей международных выставок в США, Франции, Австралии, в середине девяностых годов, согласно социологическому опросу журнала «Алеф», был признан самым популярным израильским писателем в русскоязычной Америке. Кроме того, является старейшим действующим боксером нашей планеты. Вернувшись на ринг в 1998 году в возрасте 53 лет, выступал в боксерских турнирах до 70, тридцать раз подряд стал чемпионом Иерусалима. Занесен во всемирную книгу «КТО ЕСТЬ КТО» – московское издание. Живет в Иерусалиме. Родился 16 апреля 1945 года в Оренбурге (Россия), закончил отделение журналистики ЛГУ в Риге, автор 29 книг стихов, прозы, очерков, эссе, лауреат ряда международных премий по литературе, журналистике и изобразительному искусству. Среди них – Бунинская, серебряная медаль, Москва, 2008, «Добрая лира», Санкт-Петербург, 2007, «Золотое перо Руси», золотой знак, Москва, 2005 и золотая медаль на постаменте, 2010, «Петербург. Возрождение мечты, 2003». В 2012 году стал лауреатом (золотая медаль) 3-го Международного конкурса имени Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков и дипломантом 4-го международного конкурса имени Алексея Толстого. 2015 год – дипломант Германского международного конкурса «Лучшая книга года». Диплома удостоена документальная повесть «В прицеле – свастика», выпущенная в свет рижским издательством «Лиесма» в далеком 1974 году. Печатается в журналах России, США, Израиля, Германии, Франции, Бельгии, Канады, Латвии, Дании, Финляндии, Украины «Литературный Иерусалим», «Арион», «Нева», «Дружба народов», «Новый журнал», «Встречи», «Слово\Word», «Новый свет», «Вестник Европы», «Кольцо А», «Журнал ПОэтов», «Мастерская», «Заметки по еврейской истории», «Побережье», «Русская мысль», «Литературная газета», «Российский писатель», «Время и место», «Стрелец», «Венский литератор», «LiteraruS – Литературное слово», «За-За», «Эмигрантская лира», «Дети Ра», «Урал», «Человек на Земле»», «Сибирские огни», «Сура», «Приокские зори», «Гостиная», «Плавучий мост», «Подъем», «Квадрига Аполлона», «День и ночь», «Север», «Новый Енисейский литератор», «Литературные кубики», «Дон», «Ковчег», «Настоящее время», «Новый берег», «Эмигрантская лира», «Дерибасовская – Ришельевская», «Мория», «Новый континент», «Кругозор», «Наша Канада», «Витражи», «Новая реальность», «Знание – сила: фантастика», «Под небом единым», «Меценат и мир», «Дальний Восток», «Экумена», «Наше поколение», «Белый ворон», «Перископ», «Русское литературное эхо», «Алеф», «Лехаим», «Мишпоха», «Наша молодёжь», «Паровозъ», «День литературы», «Русская жизнь», «Флорида», «Менестрель», «Земляки», «Алия», «Студия», «Метаморфозы», «Поэтоград», «Симбирск», «Жемчужина», «Антураж», и т.д.
Ефим ГАММЕР
© Ефим Гаммер, 2022


