(продолжение. Начало в № 131)
Рождённые в года глухие,
Пути не помнят своего.
Мы – дети страшных лет России –
Забыть не в силах ничего.
В Киеве оседло жил с семьёй мой двоюродный брат, работавший до революции в мануфактурной фирме Цинделя. Я рассчитывала до приискания себе места жительства остановиться у него. Попала я в Киев уже в октябре. До этого я никогда в нём не бывала. Несмотря на частичное разрушение города (даже Киево-Печерская Лавра была повреждена артиллерийским снарядом) его красота меня пленила. Стояла настоящая "золотая осень", солнце приветливо не только светило, но и грело, улицы были полны гуляющей публики, в кафе и ресторанах тоже не было недостатка в посетителях, хотя цены в них были не для рабочих и служащих. Здесь царил "гетман" Скоропадский. В квартире моего двоюродного брата тоже была атмосфера полного довольства, вплоть до бонны немки у его трёхлетнего сына. До меня у него уже поселился управляющий фирмой Цинделя из Москвы, и брат не скрывал своего опасения, что я задержусь в его квартире на длительный срок. Я сразу же отправилась в Министерство (а не Округ) Путей Сообщения, где меня очень любезно приняли, выразили готовность сразу же оформить на работу в юридический отдел, но, узнав, что квартиры в Киеве у меня нет, посоветовали обеспечить себя предварительно жильём. В дальнейшем выяснилось, что за наём самой неприхотливой комнаты надо платить в 2-3 раза больше, чем та зарплата, которую я получала бы в юридическом отделе. Узнав всё это, я поняла, что о работе в Киеве не приходится думать и что надо возвращаться обратно в Карловку. Это моё решение доставило явное удовольствие двоюродному брату и его супруге.
Вернувшись в Харьков, я узнала, что сестра, уехавшая в Ростов, поселилась с тёткой (сестрой матери) в нашем бывшем доме, где нам выделили две маленькие комнаты (бывшие наши детские), что обе они работают на Владикавказской железной дороге и что мне предоставляется возможность тоже там работать. Но выехать в Ростов (царство Деникина) было уже непросто – надо было получить надлежащий пропуск, без которого не продавали железнодорожные билеты. Взяв с собой от мамы четверть молока и граммов 200 домашнего масла, буханку домашнего хлеба, я отправилась в Харьков хлопотать о пропуске.
Когда я пришла на площадь у дома, где выдавали пропуска, то увидела потрясающую картину: целые семьи с тюфяками и подушками занимали позиции, видимо, не день и не два. Это все были в бесконечной очереди на приём к начальнику, дающему пропуска. Ни начала, ни конца очереди я не могла установить, но я сразу же поняла, что здесь мне надо обосноваться на недели, а жить в городе эти недели мне было не на что. Я уже совсем собралась возвращаться в деревню, как случайно, у двора этого дома подслушала разговор двух евреев. Они быстро прошли во двор, Я – за ними. Во дворе мы вошли в какой-то подъезд, поднялись на второй этаж, и здесь я увидела, что мы находимся перед дверью начальника. Заявление о выдаче мне пропуска и паспорт были у меня на руках, но так как наш приход с чёрного крыльца явно наводил меня на мысль о "гонораре" начальству за пропуск, я задала этот вопрос гражданам, за которыми я пришла. Они с удивлением и возмущением посмотрели на меня, но ничего не сказали. Приходилось самой выходить из создавшегося положения.
Мобилизую всю имеющуюся у меня денежную наличность, подкладываю к своему заявлению и с трепетом вхожу в заповедную дверь после исчезновения моих невольных спутников. Говорю "с трепетом", так как прочла вывешенное тут же на площади большое объявление о борьбе со взяточничеством, которое грозит расстрелом без суда и следствия взяточникам и взяткодателям. Молча подаю сидящему за столом сравнительно молодому человеку своё заявление с подложенными к нему кредитками. Он бегло смотрит в него, с быстротой фокусника сбрасывает мои бумажки в средний ящик своего письменного стола, в котором их оказывается куча, и задаёт мне только один вопрос: "Сегодня хотите ехать?" "Нет, сегодня не успею – завтра". Минута, и на моём заявлении уже резолюция за подписью "начальства", он мне любезно объясняет, куда пройти за дальнейшим оформлением. Выходя, я, очевидно, сделала ошибку: вышла не в ту дверь, в которую вошла, а в другую – выходящую на парадную лестницу, и сразу же очутилась перед толпой, тщетно ожидающей своей очереди. Возмущение последней было естественно, и мне ничего не оставалось, как спастись бегством.
Сборы мои дома были недолгими: ведь имущества у меня оставалось совсем немного. Добравшись благополучно до Ростова, я в ближайшие же дни была зачислена юрисконсультом Управления Владикавказской железной дороги. В отличие от моей прежней работы в Петербурге в Правлении дороги, теперь я имела право выступать в судах, а не только выполнять юридическую работу на месте. Так как я по стажу, да и по возрасту, была моложе других, то на мою долю пришлись районные суды за пределами города. Это Александровск, Грушевский, Аксан, Новочеркасск и другие близлежащие поселки. Выплачивались командировочные и суточные, но их хватало на покупку двух стаканов тыквенных семечек, которыми я утоляла голод, запивая горячим кипятком, который можно было получить на станции. С собой я возила толстые книжки сенатских разъяснений по железнодорожным делам и холщовый мешок для закупки продуктов, так как в Ростове с продовольствием становилось всё хуже. Поезда ходили не по расписанию, подходили, битком набитые людьми, и, хотя у меня был билет с правом проезда вплоть до паровоза, я долгими часами высиживала на станции, прежде чем удавалось попасть в вагон. Один раз, потеряв терпение и последние силы, я, вслед за бабами-мешочницами, пристроилась на буферах вагона, держа в руках мешок с купленной бараниной и сборниками сенатских решений. Руки мои оледенели, и я положила свой мешок на буфера на мешки соседок. При резком толчке, я схватила свой мешок, и в это мгновение мешок одной бабы провалился под вагон. Её возмущение было велико – ведь насмарку пошла вся её поездка. Я сознавала, что мне следует отдать ей мою баранину, но, вспомнив, что сестра и тётя ждут её, не сделала этого. Очень долго угрызения совести не давали мне покоя. Во время командировок, когда я сидела в ожидании поезда в станционном зале, часто я обнаруживала рядом с собой покойников – сыпной тиф свирепствовал.
После одной такой поездки я с трудом добралась до дому, от озноба стучали зубы. Я была уверена, что заболеваю сыпняком. Оказывается, это была "испанка", грипп в тяжёлой форме, после него я долго не могла двигать ногами, такая оставалась слабость...
Неожиданно для меня в Ростов приехал муж моей родственницы – Иван Иванович Михайлов, с которым когда-то, в феврале 1917 года мы вместе с Волынским полком вошли в Таврический дворец (Государственную Думу). У него был мандат от Союза Земств и городов. Вместе с ним в Ростове оказались работники этой организации из Петербурга и других городов севера, занятых советской властью. Тем временем деникинцы обнаруживали явное стремление уйти из Ростова, не выдерживая натиска Красной Армии. Офицеры-деникинцы, окопавшиеся в Ростове, представляют некрасивую картину разложения. Иван Иванович предлагает мне и сестре включиться в штат Союза Земств и городов и вместе с ними ехать в Крым. Сестра, загипнотизированная баснями о зверствах красноармейцев с мирным населением, горячо поддерживает предложение И. И. Она и я берём расчёт на службе, получаем на руки листы "керенок" по 20 рублей и по 40 рублей, наспех делаем прощальные визиты родственникам, покупаем на базаре шпиг и другое продовольствие, и вот мы уже уезжаем из родного дома в двадцатиградусный мороз. Последнее, что я увидела на базарной площади (наш дом выходил на площадь), – трупы повешенных на телеграфных столбах, это – "прощальный привет" уходящих деникинцев.
На вокзале по путям, занятым товарными и пассажирскими вагонами, находим два товарных вагона, предназначенных для сотрудников Ивана Ивановича, один для мужчин, другой – для женщин. Предусмотрительный И.И. прикрепил к нашему вагону истопника, промышляющего неизвестно какими путями топливо для печурки нашего вагона. Он топит до вечера, но за ночь вагон так остывает, что к утру температура в вагоне ниже нуля, и сестра героически выбирается из-под одеяла, чтобы растопить печурку. Но мы прочно стояли на месте. Через двое суток тётя умудрилась разыскать нас на путях и неожиданно появилась в нашем вагоне. И мы с сестрой, и она поняли тогда всю безнадёжность нашей поездки. Хотелось вернуться, но и это было уже не в наших силах: с багажом пробираться по железнодорожным путям, загруженным бесконечными составами, было нам не под силу. Да и дальше: как добраться от вокзала домой по городу, охваченному уже паникой отступающих деникинцев и остающихся мирных жителей? Это тоже была неразрешимая проблема, которая решила нашу дальнейшую судьбу: нам ничего другого не оставалось, как сидеть в своём вагоне; на полу мы разложили свои чемоданы и на них сидели днём и спали ночью. Через двое суток мы всё же тронулись и больше суток добирались до станции Батайская (при нормальном движении – полчаса езды), это – железнодорожный узел, и здесь мы прочно засели, пока рассасывалась образовавшаяся здесь запруда.
Как мы двигались дальше? Трудно ответить на этот вопрос! Пожалуй, больше стояли, чем двигались. Ходили на заготовку дров для паровоза и печурки в нашем вагоне. Морозы свирепствовали. На остановках видели эшелоны открытых платформ, загруженных... покойниками. Голые окоченевшие трупы лежали друг на друге, как дрова. В станционных умывальниках люди старательно выискивали в своем белье тельных вшей. Вагоны вокруг обрастали нашими нечистотами. Казалось, этой неумолимой поездке не будет конца. Никакого общения с "дамами" нашего вагона у нас с сестрой не получалось – все они напоминали особ лёгкого поведения, хотя одна из них была женой пользовавшегося в то время известностью писателя Рыжкова. Трудно было себе представить этих женщин за общественно полезным трудом. Общим была у нас только дневная трапеза. Она была общей потому, что на деньги, полученные от Ивана Ивановича, "дамы" на остановках покупали что-то вроде мяса и варили суп.
Но пришёл конец и этому путешествию. Мы добрались до Севастополя. Здесь мы с сестрой пытались разыскать если не брата (на него не было надежды – ведь он никогда тут не жил), то хотя бы его товарища и сослуживца по Балтийскому Судостроительному заводу – А. И. Маслова. Оказалось, что Маслов действительно в Севастополе и работает на судостроительном заводе, но в данное время отсутствует в связи со спуском на воду какого-то судна. Между тем, мы уезжали из Севастополя в Батилиман через три часа... Кроме того, я чувствовала себя отвратительно и ходила из последних сил. Батилиман, где была дача отца Натальи Михайловны, жены Ивана Ивановича и моей родственницы, казался мне вожделенным приютом. Добравшись до Батилимана, я не решилась войти в дом, а предварительно прошла в кухню, стоявшую отдельно от общего здания, сняла там всё бельё и одежду и, только переодевшись, вошла в дом. Наташи здесь не оказалось, она была в Севастополе у своей старшей сестры в гостях. А в доме было шумно и оживлённо: наши спутницы из Ростова были уже здесь; ночевали они в нейтральном здании в конторе посёлка, а здесь были "в гостях". Я с трудом высидела до их ухода. Мы с сестрой улеглись на оттоманке, стоявшей в столовой. Несмотря на принятые мною меры предосторожности, наутро на моей чистой простыне была обнаружена тельная вошь. Так как Иван Иванович уехал в Севастополь, я легла в их спальне. Мне становилось всё хуже, температура была высокая. Пришлось вызвать лошадь из района и отвезти меня в районную больницу в Байдарах. Сестра поехала со мной. В больнице меня положили в большой комнате, неотапливаемой, как и вся больница, сестра поселилась в ней же. Из-за высокой температуры я не страдала от холода, но сестра замерзала. Врач больницы, очень симпатичный человек, из-за туберкулёза перебравшийся на юг, сразу же установил у меня сыпной тиф.
Я была в районе "застрельщиком" эпидемии сыпняка. Неожиданно в больнице появился мой брат. Случайно в Севастополе он узнал, что мы с сестрой здесь и что я заболела, и приехал повидаться с нами, привезя с собой сердечные капли и бутылку портвейна. Он записал все наши пожелания – в отношении продовольствия и эмалированного таза для умывания, простился с нами до скорого свидания, но это свидание наше было последним. Как мы потом узнали от общих знакомых, дня через два они с женой сели на пароход, отправлявшийся в Константинополь.
Хотя особенностью моего организма является небольшое повышение температуры, на этот раз температура держалась на 39° с лишним. Сознания я не теряла, но временами во мне происходило странное раздвоение личности, и я со стороны наблюдала за моим вторым "я". Меня обслуживала служащая больницы, старушка семидесяти лет. Доктор больницы объяснил нам, что он прикрепил её к нашей палате, так как заражение людей преклонного возраста – явление чрезвычайно редкое. Уже после моей выписки из больницы эта старушка ухаживала, в числе других сыпнотифозных, за заболевшим в тяжёлой форме мужем моей родственницы, Иваном Ивановичем, заразилась и умерла. Лечения, по существу, никакого не было. Доктор говорил, что нужны были бы ванны, но из-за низкой температуры в комнате они неосуществимы. Сестра покупала молоко и пшено и где-то варила мне из них кашу. В первый же день после кризиса моей болезни, когда температура резко упала, в нашу палату привезли вторую больную – татарку. Сестра заволновалась и, опасаясь заразы от неё, настояла на нашем немедленном выезде.
На дворе стояла небывалая для тех мест зима, меня положили на деревенские сани, которые там с трудом соорудили, и повезли в Батилиман. Уже за перевалом погода резко изменилась – было по-настоящему тепло, снега не было, и ехать дальше на санях было уже невозможно. Наш возница выпряг лошадь и, спустя некоторое время, вернулся с телегой, на которую меня переложили. На этой телеге мы добрались до Батилимана. Там "весёлых" дам уже не было, общество состояло из сестры Натальи Михайловны и её мужа, архитектора Руднева, тётки-вдовы адмирала Мельницкого и дочери Марии Михайловны – трёхлетней Ники. Сама Наталья Михайловна была теперь в Байдарах в связи с болезнью мужа, лежавшего в той же больнице, с которой я только что рассталась.
В хозяйском продовольственном фонде ещё было пшено и постное масло. Ещё была и домработница – Ксения – усиленно увозившая от нас остатки имевшегося продовольствия. Наталья Михайловна и Иван Иванович, вернувшиеся из Байдар, вскоре с ней расстались, это произошло к обоюдному удовлетворению, так как Ксении больше нечего было у нас таскать. Основным элементом нашего питания теперь стала рыба, получаемая почти даром или совсем даром от местных рыбаков, которые в дни непогоды не могли везти свой улов на базар в Балаклаву.
Тем временем Мария Михайловна родила мальчика. С трудом удалось уговорить тёщу писателя Чирикова, жившую через усадьбу Короленко по соседству с нами, принять ребенка: она когда-то работала акушеркой, но сейчас из-за плохого зрения не решалась принять ребенка у Марии Михайловны. Сама Мария Михайловна не имела молока, и надо было экстренно обеспечить мальчику питание. Решили купить двух коз – одну для Марии Михайловны, вторую для нас. Для этого надо было мобилизовать внутренние ресурсы – не столько деньги, сколько вещи. Купили коз, гнездо для кур, решились обзаводиться своим натуральным хозяйством. Купленный картофель посадили.
Выяснилось, что единственный водный ресурс – дожди, проходящие в январе, которые должны быть сохранены в цистерне. Цистерна у нас во дворе есть, но маленькая, надо принимать меры, чтобы запастись водой на весь год во время дождей. Иван Иванович решает сделать новую большую цистерну. Сказано – сделано. Специалисты рабочие сооружают из цемента большую цистерну, и в первый же ливень, к нашему восторгу, цистерна заполняется до краёв. Вода чудесная, кристально-чистая. Но в ближайшие же дни наш восторг сменился ужасом: вода медленно уходила из цистерны в образовавшуюся в ней трещину. Цистерну зачинили, но дожди кончились до будущего года. Теперь мы таскали питьевую воду с соседней цистерны писателя Короленко (семьи Короленко в Батилимане не было в это время). Но Чириковы, устроившие на своем участке табачные плантации, усиленно берут на поливку воду не из своей цистерны, а отсюда. Кончается тем, что мы остаемся без воды. Из какой-то горной речки достаем горько-солёную воду, а для питья Чириковы нам жертвуют из своей цистерны один графин в день! А мы развели кур, индюков и двух поросят для откорма.
Рыбаки нам пожертвовали весь улов камсы, который они не смогли вывезти в Балаклаву и даже уступили нам потребное количество соли, научили, как солить камсу. Достаём две большие бочки, засаливаем камсу, водружаем их на крытой веранде (на южную сторону). Пробы рыбы вскоре после засола вызывают с нашей стороны восторженные оценки. Ещё спустя некоторое время при еде начинаем ощущать привкус испорченной рыбы. Тётка Наташи – Наталья Дмитриевна утешает нас, что гастрономы как раз ценят такой привкус. Спустя ещё неделю никаких иллюзий уже не осталось: запах гнилой рыбы портил весь воздух около веранды. Пришлось обе бочки закопать в землю, что было нелёгким делом, так как земля окаменела и её можно было двинуть с места только кирками. Копать самим нам было не под силу, пришлось нанимать рабочих и для расплаты с ними реализовать оставшиеся у нас носильные вещи.
Нас ещё поддерживали козы – одна кормила грудного сына Марии Михайловны, сестры Натальи Михайловны, а молоком второй козы пользовались все мы – в то время наша "коммуна" состояла из Натальи Михайловны с мужем, тётки Натальи Дмитриевны, Марии Михайловны с мужем и двумя детьми и нас с сестрой. Кроме козьего молока, мы имели ежедневно несколько яиц, наши куры начали нестись уже с января. Но недостаток воды очень сказывался на нашем хозяйстве – ведь, кроме коз и кур, у нас были ещё поросята, требовавшие пищи и воды. Постепенно истощались наши продовольственные запасы, истощались и вещи, которые можно было реализовать.
Наталье Михайловне пришла в голову блестящая, как потом оказалось, мысль: она обнаружила на чердаке парусиновый чехол, предназначенный, по-видимому, для тюфяка, набитого сеном или соломой. Мы старательно выстирали и выгладили этот чехол. Мария Михайловна и её муж Лев Владимирович дали нам рисунки для вышивок и модели шляп (в основном, голландского типа), и мы взялись за вышиванье и шитьё шляп. Из чехла вышла добрая дюжина шляп. Дождавшись места в рыбачьей лодке, ехавшей в Балаклаву, мы с Натальей Михайловной двинулись в путь, захватив с собой заготовленные шляпы. У меня с самого начала было очень мало надежды на их реализацию, она совсем исчезла, когда в единственном в Севастополе шляпном магазине с безобразными моделями шляп в витрине хозяйка магазина отказалась их купить, предложив взять их на комиссию. Я считала, что это нас не устраивает, так как мы уже договорились с оказией, которая должна была к вечеру ехать в Батилиман. Но Наталья Михайловна согласилась, считая, что другого выхода у нас нет. К концу дня мы зашли в шляпный магазин (вернее, зашла Наталья Михайловна, которая вела переговоры) и, к великому нашему удивлению, узнали, что проданы за несколько часов все изготовленные нами шляпы, кроме одной, с рисунком Льва Владимировича Руднева (нарисованные им кубики мне самой не очень нравились). Сама шляпница удивлялась, что лежат её "чудесные" модели, а берут наши парусиновые панамки. Не знаю, почём она продала наши шляпы, но полученных нами денег хватило для закупки двух мешков муки, какого-то количества подсолнечного масла и керосина. Домой мы вернулись триумфаторами. Теперь сестра научилась делать бублики, которыми мы могли лакомиться. Шляпы мы делали и в дальнейшем, продавая их через ту же шляпницу, но теперь наши барыши значительно сократились, так как парусину и шелка для вышивок приходилось покупать; в Севастополе их купить нельзя было, привозили с оказией из Константинополя. Как-то раз на улице Наташа, увидев гражданку в нашей шляпе, спросила её, где и почём она её купила. Оказалось, что шляпница получила с неё в три раза больше, чем заплатила нам. Но ведь у нас другого выхода, как продавать через её магазин, не было.
Тем временем Мария Михайловна с семьёй перебралась на несколько ярусов выше в Контору. Это произошло после крупной ссоры Ивана Ивановича с Рудневым. Последний поступил в артель рыбаков. Денег он не получал: делёж прибылей должен был быть поздней осенью – по окончании сезона ловли. Он, действительно, и произошел, но накануне прихода в Крым Советской армии, и все отхожие места были забиты кредитными билетами Деникина и добровольческой армии. Четыре месяца тяжёлого труда Руднева пропали. Но он приносил ежедневно семье свежую рыбу, и Мария Михайловна всегда делилась ею с нами.
Так мы жили без общения с внешним миром. Наезжала к нам из Севастополя сестра Натальи Михайловны – Софья Михайловна с мужем и тремя детьми. Раз с гор "на огонёк" к нам спустились какие-то иностранцы, по-видимому, англичане, оставившие нам за гостеприимство маленькую баночку английских леденцов.
В конце концов, я решила устраиваться на службу в Севастополе, чтобы иметь какой-то твёрдый заработок в денежных знаках. У отца Наташи был старинный знакомый врач в Севастополе, у него по знакомству я сняла недёшево комнату. Комната была на отлёте от остальной квартиры доктора Шора и отапливалась буржуйкой. Дрова продавались сырые, и разжигать буржуйку было нелегко, а тепла от неё было мало.
Заплатила я жене Шора за месяц найма комнаты деньгами, вырученными от продажи полученной от брата (уже из Константинополя) иностранной валюты, не помню, какой. Привёз её нам общий с братом знакомый, экономист, окончивший Политехнический Институт, бывший в командировке за рубежом. Так как комната была на месяц в моём распоряжении, Наталья Михайловна и её муж Иван Иванович поселились в ней также. И я, и Наталья Михайловна устроились на работу в Министерстве финансов, не помню, куда поступил Иван Иванович.
Осень вступила в свои права: было очень холодно и дома, и на работе. В комнате, где работала Наталья Михайловна, уже водворили круглую железную печку, в которой весело потрескивали поленья, распространяя живительное тепло, у меня же был лютый холод, пальцы с трудом держали ручку с пером. В мои обязанности входило оформлять лицензии на вывоз и привоз товаров из Константинополя. Клиентами моими были турецкие купцы, с которыми я объяснялась по-французски и с французского на русский переводила опись провозимых ими товаров.
Тем временем, политическая обстановка для правительства генерала Врангеля становилась безнадёжной, всем было очевидно, что его дни сочтены. Мирное население эвакуировалось на огромном пассажирском судне "Рион". Через того же знакомого политехника я получила приглашение от брата, успевшего обосноваться в Белграде (Югославии). Но так как сестра была в Батилимане и я не могла срочно с ней связаться, чтобы установить единый план действий, то вопрос о моей эвакуации отпал. Комический, а для меня печальный, случай произошел с писателем Евгением Николаевичем Чириковым. Он собрался из Батилимана в Севастополь повидаться с женой и сыном и узнать политические новости. Он любезно предложил сестре привезти мне необходимые тёплые вещи. Она вручила ему тёплые варежки, меховой палантин, тёплую кофту и ещё что-то. От Балаклавы Чириков шёл пешком и прибыл к вечеру в Севастополь в самый разгар эвакуации военных и гражданских чинов. Обезумев от ужаса, не заходя к жене, он умолил какое-то французское судно подобрать его. Так уехали в Константинополь столь нужные для меня тёплые вещи. Курьёзно, что сын Чирикова тоже уехал в тот же день на другом судне без ведома отца, и они встретились уже где-то за рубежом случайно.
Последние дни пребывания белых в Севастополе были тревожными, население громило склады – продовольственные и вещевые. Вспоминается картина: бочку с кофе сырым в зернах высыпали на улицу; охотников на него не было, мы с Наташей не знали, куда его взять, насыпали в мою панамку, в подол Наташи и побежали домой. Высыпав дома кофе, побежали снова за "добычей", но кофе было уже полностью высыпано в лужу, удалось взять немного. Публика уже ловила алюминиевые ложки и вилки, почему-то тоже хранившиеся в бочке. Какой-то офицер догоняет, по-видимому, свою часть. Увидев хищение товаров, он, не останавливаясь, разряжает свой револьвер в толпу.
На железнодорожных путях стоял товарный вагон с сахарным песком. Отступая и не имея возможности взять его с собой, белые предусмотрительно облили сахар керосином, по принципу "не себе, так и не людям". Между тем, жители города давно не видели ни сахара, ни других продуктов. Следующие два-три дня были жуткие: город был отдан на "поток и разграбление" зелёным. Жители сидели по домам, боясь нос высунуть, боясь нападений на квартиры. Вздохнули свободно, когда в город вошла регулярная конница Красной Армии.
Иван Иванович, как член социал-демократической партии, стал в городе на учёт и получил назначение комиссара просвещения. Ему предложили сразу же и комфортабельную квартиру, в которой две смежные комнаты заняли мы, то есть, Наташа с мужем и тёткой и мы с сестрой, а остальные комнаты оставались за хозяйкой – женой арестованного сенатора, её дочерью школьного возраста, её гувернанткой и секретарём сенатора. Хозяйка рассыпалась перед нами в любезностях, так как Иван Иванович на наружной двери вывесил "охранную грамоту". Комнаты, нам сейчас предоставленные, обставлены со всем возможным комфортом. У меня на кровати пуховая перина. Но она меня уже не спасает, так как холодные помещения на работе и в квартире доктора не прошли для меня даром – насморк осложнился воспалением тройничного нерва. Болеть, то есть, сидеть дома нельзя, так как я назначена заведующей детскими домами, садами и яслями. Я заведующая, и аппарат в моём лице. Следует объехать подведомственные мне учреждения, но мне и думать об этом некогда: с утра меня обступают заведующие этими учреждениями, ведь я должна обеспечить эти дома продовольствием – задача почти неосуществимая, так как снабжение города продовольствием ещё не налажено. Приходят и частные граждане, матери малолетних и грудных детей с требованием продовольствия для них.
В одно утро, придя на работу, я увидела у себя на столе свёрток с грудным младенцем с запиской, требующей приютить ребёнка, поскольку я не обеспечиваю его мать продовольствием. Пришла заведующая детским домом на окраине города с просьбой оградить детей от диких сцен, происходящих на их глазах: на соседней даче расстреливают осуждённых тройкой преступников и "не достреливают". Оставшиеся в живых ползут к ограде детского дома и умоляют их спасти. Можно себе представить, как такие сцены влияют на детскую психику. Но чем я могу здесь помочь?
Кроме вопроса продовольственного снабжения детских учреждений и из ряда вон выходящего сообщения заведующей детским домом, меня с утра заваливают кучами бумаг с требованием отчётности, в частности, отчётности о вновь строящихся домах для детских учреждений. Изо дня в день заполняю эти отчётные документы примерно теми же сведениями, так как ничего, конечно, не строится, и меня угнетает моё, по существу, бездействие.
Паёк мы получаем в натуре: довольно большой кусок пшеничного хлеба (не помню, сколько граммов), десяток чудесных яблок (окрестные помещики убежали, оставив на месте весь урожай) и пачку папирос. Папиросы я научилась обменивать на другие необходимые мне продукты. В месяц раз мы получаем какую-то сумму денег, собираем со всей семьи (работают Наташа с Иваном Ивановичем, сестра и я). На все эти деньги на рынке покупаем кусок хозяйственного мыла, пакетик синьки и стакан пшена. Привезённых нами из Батилимана кур и прочую живность есть не пришлось: постой солдат во дворе разворовал их в первую же ночь, уцелевших двух кур мы поделили с женой певца Собинова. Иван Иванович устроил его на работу в Наркомат Просвещения. Так как город всё ещё оставался на военном положении, после определенного часа можно было ходить по улице, только зная пароль. Его знал Собинов, но раз забыл его и попал сразу в ЧЕКА. Наутро его обезумевшая от горя жена прибежала к Ивану Ивановичу на работу за помощью. Благодаря своему служебному положению, Иван Иванович созвонился с зав. ЧЕКА и добился освобождения Собинова. Не только я, но и Иван Иванович тяготился своей работой и стремился вернуться в Петроград. Ему надо было дождаться смены. Наконец, прислали из Петрограда молодую женщину на его место, и мы могли уже реально готовиться к отъезду. Препятствий к моему увольнению не было.
Ивану Ивановичу удалось договориться со скрипачом Кубацким, снабжённым чрезвычайными полномочиями по реквизиции редких струнных инструментов (скрипок Страдивариуса и виолончелей Амати), о нашем отъезде в классном вагоне, имевшемся в блиндированном железнодорожном составе. На нашем вагоне была большая белая печатная надпись "ВЧК Черназморей". Вагон обслуживали два очень услужливых матроса. Вагон был купейный, и мы с удобством в нём расположились. Мы с сестрой решили добраться до Харькова и соединиться с мамой.
Не доезжая до Харькова, в районе станции Александровская, владычествовал Махно – лютый враг большевиков. Начальник поезда с вечера нас предупредил, что ночью мы будем проезжать этот район и лучше нам не раздеваться на случай, если махновцы вступят с нами в бой. Действительно, ночью была оживлённая стрельба, и наутро мы узнали, что железнодорожный состав махновцев нами взят в плен и мы везём его в Харьков.
До этого, когда мы были у станции Мелитополь, наши матросы выскочили на платформу с пустыми мешками. По их совету, взяв пустую наволочку, выскочила и сестра. В окно вагона были видны поблизости от платформы кучи соли. У матросов сестра узнала, что на севере за соль можно выменять что угодно. Оказывается, и в Харьковской области за соль, привезённую сестрой, мы получили хорошую пшеницу, чуть ли не 1/2 пуда.
В Харькове мы с сестрой осели, установив, что мама осталась на станции Езерская – в 25-30 километрах от Харькова. А Наталья Михайловна с мужем и академик В. И. Талладин с женой, которых Иван Иванович тоже вывез из Севастополя, проехали дальше, до самого Петрограда.
Здесь в деревне у станции Езерская я прожила до осени. А осенью, списавшись с профессором Жижиленко и получив через него назначение ассистентом по кафедре уголовного права факультета общественных наук, я двинулась в Петроград.
Ехать пришлось в товарном вагоне с пересадкой в Москве. Вагон был в распоряжении воинской части, но другого выхода не было, и, благо солдаты не возражали, я погрузилась в него. На промежуточных станциях, при проверке, солдаты трогательно сообщали про меня, что с ними едет медицинская сестра, и таким путём я благополучно добралась до Москвы.
С собой я взяла всё, что у мамы оставалось представляющего ценность, учитывая, что в Петрограде придётся обзаводиться жильем и обстановкой для него. Кроме того, поскольку профессор Жижиленко писал, чтобы я везла с собой "жиры", я постаралась обменять носильные вещи на шпиг и масло.
В Москве, куда мы прибыли на какие-то сутки к ночи на Курский вокзал, нам дали подводу, на которую погрузили все наши вещи, а все мы бежали за ней до бывшего Николаевского вокзала. Я была уверена, что по прибытии на этот вокзал не досчитаюсь своего багажа, но, к моей радости, всё оказалось цело, и два солдата, оставшиеся до утра на вокзале, помогли мне перенести мои вещи в зал ожидания. Здесь легли они и поблизости – я: старалась не заснуть, оберегая свои вещи, хотя красноармейцы меня уверяли, что, пока они не ушли, они следят и за сохранностью моих вещей. К утру я успела найти носильщика, которому дала деньги и заказала билет на Петроград. Носильщик обещал прийти за мной с билетом к подаче поезда, уходившего только днем. Тем временем мои спутники – красноармейцы, распростившись со мной, ушли к себе в казармы, наказав теперь самой следить за своими вещами. Вместо моих попутчиков красноармейцев, появились средних лет мужчина с мальчиком. Около них стоял деревянный полированный ящик с ремнём. Узнав у меня, что я еду в Ленинград и жду носильщика с билетом, мужчина стал уверять меня, что поезд идёт не днём, а вскоре. Естественно, я заволновалась, особенно после того, как этот человек снова ушёл и, вернувшись, подтвердил, что справочное бюро сказало, что поезд идёт через двадцать минут. Оставив свои вещи на их попечение, я побежала искать своего носильщика. Не найдя его, сразу же вернулась обратно, но на месте не нашла ни моих вещей, ни этих пассажиров. В железнодорожном ЧЕКА тут же приняли моё заявление и посоветовали походить дня два по барахолке. Но, конечно, оставаться в Москве, не имея ночлега и денег, я не могла, поэтому, как только носильщик принес мне билет, я заняла место в своём вагоне. Поезд шел с трёх часов дня до утра следующего. Пассажиры разложили свои припасы и стали закусывать. Голод меня одолевал, но я располагала какой-то мелочью, возвращённой мне носильщиком. Вор унес всё, включая моё продовольствие и даже мою кепку с головы.
В Ленинграде, узнав, что проезд в трамвае бесплатный, я поехала на квартиру к Наталье Михайловне. Куда ещё я могла поехать в одной парусиновой блузе? Правда, выйдя из вагона, я наивно проверяла всех пассажиров, приехавших с нашим поездом, рассчитывая поймать моих воров, но, конечно, безрезультатно. Как я была счастлива, когда на мой звонок дверь мне открыл отец Натальи Михайловны! На его вопрос, сдала ли я свои вещи на хранение, я ответила: "На вечное хранение".
В семье Натальи Михайловны её тетя, отец и муж приняли меня, как самого близкого человека. Весть о моём приезде быстро разошлась по знакомым, мои однокурсницы пришли сразу же меня навестить. Растрогала Вера Михайловна Энгельгардт, принесшая две своих рубашки. Но так как до этого моя родственница, Короглуева, дала мне белую ткань, полученную после стирки кальки, и я из неё сделала себе две смены белья, то я с благодарностью вернула Вере Михайловне, жившей более чем скромно, её сорочки. Наталья Михайловна дала мне свою блузку из шёлкового полотна, шляпку своей матери, и я уже могла поехать к профессору Жижиленко, а затем и в Университет оформляться.
Кроме меня, в Кабинете уголовного права работали ассистенты: Фёдор Михайлович Каменский, окончивший наш Университет, и Надежда Вениаминовна Рабинович, кончавшая не Бестужевские, а Раевские курсы. Кабинет был в первом этаже по галерее университетского здания, состоял он из пяти комнат, пятая – маленькая, в которой мы дежурили, консультировали студентов, выдавали им книги. Так как центрального отопления не было, протопить все комнаты не было возможности, наш служитель Михаил Устинович Снигирёв топил только наш кабинет. Окна в нём были замазаны с прежних времён. Когда воздух в кабинете прогревался, окна оттаивали и на полу образовывались лужи. Зима 1921-22 года оказалась суровой, трамваи, ввиду их бесплатности, были недоступны в рабочие часы, и я путешествовала пешком с Таврической улицы на Университетскую набережную.
После стольких лет отрыва от научной среды приятно было окунуться в атмосферу, столь отличную от той, в которой я оказалась с октября 1917 года. В Университете я встретилась с моим бывшим преподавателем психологии в гимназии Стоюниной – Николаем Онуфриевичем Лосским и преподавателем психологии в гимназии Оболенской И. И. Ланшиным, оба – доктора философии. Но вскоре они исчезли с нашего горизонта. В это время в Уголовном кодексе РСФСР была статья, по которой можно было присудить к изгнанию из пределов РСФСР. К этому наказанию были приговорены оба наши философа. Их вывезли на границу и предоставили дальше самим распоряжаться своей судьбой. Как потом выяснилось, оба оказались в Праге, где в то время был русский Университет. Лапшин там и окончил свои дни, а Лосский впоследствии переехал в Англию, где профессорствовал и издал ряд своих научных трудов.
Забыла сказать, что приехала я в Петроград в день своего рождения – 8-го сентября 1921 года. Запомнила я эту дату не из-за дня моего рождения, а потому, что на всех видных местах были расклеены оповещения правительства, чтение которых потрясло меня: был раскрыт контрреволюционный заговор, получивший название по имени лица, его возглавлявшего, Н. Н. Таганцева, бывшего председателя Окружного Суда. В начале списка заговорщиков после фамилии Таганцева стояла фамилия поэта Гумилёва, мужа поэтессы Анны Ахматовой, и замыкала список фамилия моего профессора на ВЖК, Николая Ивановича Лазаревского. В конце списка сообщалось, что все заговорщики приговорены к расстрелу и приговор приведён в исполнение. Таганцева я знала по суду как либерального и объективного судебного работника, сына маститого учёного, автора фундаментального труда по уголовному праву, Николая Степановича Таганцева. Старик был ещё жив, он нашел себе приют в Доме Ученых, основанном трудами М. Горького. В царские времена, видя маленькую карету, в которой разъезжал Николай Степанович, я неизменно думала о близости его судьбы с судьбой Ломоносова: он был сыном крепостного мужика, а в моё время – сенатором и профессором. Сейчас же я думала: каково старику было пережить сына, погибшего такой смертью. От жены профессора Жижиленко я узнала, что Николай Иванович Лазаревский был вызван в ЧЕКА в качестве свидетеля по делу. На предложение жены взять с собой подушку, конвойный сказал, что не надо, что после допроса он сразу же вернётся домой. Увы! Домой он не вернулся ни сразу, ни вообще никогда. Таинственную историю рассказывала жена Лазаревского – Елена Михайловна. Уже после оповещения из ЧЕКА вышел один человек, сидевший в камере вместе с Лазаревским. Вышел он в тот день, когда пришёл к Елене Михайловне, и рассказывал о совместной с Николаем Ивановичем жизни в камере. Рассказывали также, что Николая Ивановича кто-то из членов "таганцевского" кружка попросил составить образец демократической конституции, что и было им выполнено, и за это он заплатил своей жизнью.
У меня на руках имеется стихотворение Гумилёва, написанное им на стене камеры в день казни. Говорят, что со стены камеры его списал конвойный, пришедший за Гумилёвым, чтобы вести его на расстрел. Так печально началась моя жизнь в Петрограде по возвращении из Харькова.
В бытовом отношении меня быстро оформили на получение "учёного" пайка в Доме Учёных (бывший дворец великого князя Владимира Александровича). Паёк получали, кроме меня, муж Натальи Михайловны и отец – Михаил Семёнович. Вооружившись санками, раз в неделю мы с Натальей Михайловной ездили в Дом Учёных, вывозили оттуда большое количество солёных селёдок, много мяса – не столько мяса, сколько рёбер крупной худой скотины. Раз получили дары французов "голодающим учёным России", их привезли морем; на мою долю пришлось десять коробок французских сардин, несколько пачек (по 200 г.) маргарина. Последний был так хорошо обработан, что мы с удовольствием мазали его на хлеб вместо масла. Так как я подала в местный комитет заявление о выдаче мне пальто, я получила из французских подарков отрез драпа, подкладку к нему и даже пуговицы. Самое интересное, что хороший портной, взявшийся за сардины сшить мне пальто, показал мне копию моего материала, производства ленинградской фабрики имени Петра Алексеева. Очевидно, и мой материал был того же производства и заменил полученный от французов материал перед тем, как попасть в мои руки. Так или иначе, но постепенно я приобретала "приличный" вид.
В Кабинете, помимо консультационной работы со студентами, мы, то есть три ассистента, были заняты инвентаризацией всех наличных книг и журналов Кабинета. Надо сказать, что в Кабинете числилось свыше 50 тысяч книг, и по своему богатству он уступал только основанному профессором Листом в Берлине Кабинету уголовного права. Большим вкладом в нашем Кабинете были книги, завещанные ему профессором И. Я. Файницким вместе со шкафами и даже оттоманкой, перенесённой сюда из личного кабинета покойного профессора. (Эту оттоманку, не вошедшую в инвентарь Университета, мы, в конце концов, по договорённости с профессором Жижиленко, отдали служителю Снигирёву, так как он с членами своей семьи обычно спал на ней и развёл огромное количество клопов.)
До нас Кабинет при Файницком был в ведении его ученика, впоследствии профессора, П. И. Люблинского. Последний с помощью наёмных сотрудников и студентов расположил книги в шкафах не в порядке инвентарной записи, а по определенной системе; по этой же системе была составлена и картотека, но система не была выдержана с последующими поступлениями книг, поэтому отыскать какую-либо книгу было очень трудно. Ввиду этого мы решили расположить книги по инвентарным номерам в шкафах, то есть переставить во всех шкафах в пяти комнатах кабинета все книги по инвентарным номерам. Заодно мы проверяли и инвентарные записи. Так что работы хватало, тем более что и Надежда Вениаминовна, и Фёдор Михайлович уделяли ей очень мало времени. К текущей работе относилась и выписка новых книг и журналов. Учебные советские руководства мы закупали в большом количестве экземпляров, чтобы дать возможность студентам иметь эти книги в своём пользовании на всё время зачётов. Отпускали нам, правда, очень небольшую сумму в валюте для покупок зарубежной литературы. На эту сумму поступали иностранные каталоги, в основном, из Берлина. Кроме этих каталогов, в моём распоряжении были каталоги и справочники Государственной Публичной Библиотеки имени Салтыкова-Щедрина, где я тоже работала по совместительству во второй половине дня ежедневно. Но всё же выписка иностранной литературы была затруднена тем, что если оказывалась какая-либо книга идеологически непригодной, её нам, конечно, не давали, а если всё же политическая цензура её пропускала, она шла в фонд запрещённых книг, то есть затраченная на неё валюта для Кабинета пропадала. Такой же порядок закупки иностранных книг был и в Публичной Библиотеке, где я перешла из читального зала в иностранный юридический Отдел. В конце концов, мы ограничивались закупкой учебников и общих руководств, выходивших повторными изданиями, так как мы знали, что в них ничего запретного в политическом отношении не было.
В Публичную Библиотеку все смутные годы продолжали поступать, в порядке обмена, все студенческие дипломные работы. Научный уровень их был различен – начиная от скромных работ и кончая серьёзными исследованиями. Но все они представляли для нас интерес, так как из них мы узнавали, как обстоит дело на Западе с этим вопросом, какая по нему имеется литература. После ряда лет оторванности от зарубежной литературы, это давало нам уже многое. В Кабинете уголовного права Университета периодически устраивались заседания, на которых участники делали доклады на темы, над которыми они работали.
Вспоминаю, что и я сделала на этих заседаниях несколько докладов, в том числе на "модную" накануне революции тему "Об опасном состоянии личности преступника". К чести наших криминалистов надо сказать, что, независимо от политических убеждений, все они отнеслись к этой западной теории, открывавшей широкий простор для превентивного заключения человека, представлявшего опасность в смысле возможности совершения преступлений, крайне отрицательно.
Из нас, трех ассистентов, первая отпала Надежда Вениаминовна Рабинович, а за ней ушел и Фёдор Михайлович Каменский. Надежда Вениаминовна перешла в адвокатуру, а Фёдор Михайлович получил преподавательские часы по кафедре уголовного права. Таким образом, в Кабинете осталась я одна. Я была там ежедневно от 12 до 16-ти часов, а к 8-ти часам, пообедав дома, я ехала в Публичную Библиотеку, где оставалась до 22-х часов.
В этот период времени в Москве выходил журнал "Право и Жизнь", в котором время от времени, благодаря профессору Жижиленко, мне удавалось напечатать свои библиографические обзоры по выходящим в Германии и Франции новым монографиям по уголовному праву.
В этот период мне попалась в руки немецкая брошюра двух авторов: криминалиста-классика К. Биндинга и врача А. Хохе под заглавием “Die Freigabe der Vernichtung lebensunwerten Lebens” (“Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни”), изданная в Берлине в 1919 году. Авторы – юрист старой школы и профессор-врач доказывают возможность и необходимость уничтожения людей, не представляющих для общества никакой ценности, на условиях, гарантирующих от произвола. Речь шла об идиотах от рождения, находящихся на уровне животных, безнадёжно больных, страдающих и представляющих тяжёлое бремя для государства, содержащего их в специальных убежищах и тратящих на них средства, столь нужные для талантливой молодёжи, бремя и для семьи. Вокруг этой брошюры разгорелись страстные споры, вызвавшие новую работу другого врача, опубликованную после проведённой анкеты среди родных этих неполноценных индивидов по вопросу о возможности их уничтожения. Эту тему я взяла для одного из своих докладов в Кабинете уголовного права.
Дни шли за днями, следовало готовиться к магистрантскому (теперь кандидатскому) экзамену. Литература по уголовному праву была мною прочитана вся по данной профессором Жижиленко программе. Но по уголовному процессу оставался непочатый край работы, которая теперь у меня не двигалась, так же как и у Фёдора Михайловича Каменского. Заниматься теорией было некогда после рабочего дня, проведённого в Университете и в Публичной Библиотеке.
21 января 1924 года умер В. И. Ленин, Сталин возглавил государство. Центральная "Правда" публиковала дискуссионные листки, в которых выступали бывшие подпольщики – Зиновьев, Карл Радек, Троцкий, Рыков, Молотов, Каменев и другие. Цитировали завещание Ленина "не допускать Сталина к власти". Так или иначе, но Сталин клялся у гроба Ленина верно служить народу, и указаниями Ленина пренебрегли.
Сталин быстрыми темпами ликвидировал своих теоретических и практических противников. Один за другим инсценировались процессы вредителей, и в первую голову были ликвидированы старые "подпольщики". На процессах, в которых их обвиняли ни больше, ни меньше, как в государственной измене, они поголовно признавали себя виновными. Какими путями добивались этих признаний – узнают будущие поколения. Казни избежал Радек, приговорённый к длительному тюремному заключению. Троцкому удалось скрыться на самолёте, он оказался за рубежом, но рука убийцы всё же много лет спустя нашла его в Южной Америке.
Аресты шли за арестами, доносы множились... Тяжёлое впечатление произвела на меня смерть детей Варвары Карловны Уструговой, прославившейся сказительницы русских сказок: её муж, командир какого-то гвардейского полка, был убит солдатами его полка на глазах малолетнего сына, пришедшего звать его обедать. Мальчик от страха забрался в пустую бочку и таким образом спасся. Старший брат – Дмитрий, студент политехнического Института, и сестра Аля, жена второстепенного актёра, – погибли на протяжении недели: сначала был арестован его двоюродный брат – Виктор Савенков, сын Бориса Савенкова и дочери писателя Глеба Успенского – Веры Глебовны, за ним последовали Митя и Аля Уструговы – все они исчезли навеки. Малолетних детей Али забрал её муж-артист, приехавший откуда-то из провинции.
Близко от дома, где я жила, находился гараж ЧЕКА. И каждую ночь я прислушивалась к поездкам "чёрного ворона", останавливающегося у каждого подъезда по нашей улице. По просьбе мамы, я сожгла свой дневник, в который с 1917 года записывала обо всех событиях моей личной и общественной жизни.
В год смерти Ленина петроградцам пришлось пережить ещё одно тяжёлое событие – наводнение осенью 1924 года, равное по силе наводнению петровских времен. Ещё и сейчас сохранилась на фасаде зданий на Университетской набережной черта: "до этого уровня доходила вода в 1924 году". В день наводнения, как обычно, в первой половине дня я дежурила в Университете в Кабинете уголовного права. Когда я в пятом часу вечера вышла на набережную, чтобы сесть в трамвай, меня поразило зрелище бурной Невы: её темные воды угрожающе уже выплескивались на набережной, а когда я села в трамвай, то волны захватывали колёса трамвая. Наспех пообедав (я жила тогда в Манежном переулке у моей приятельницы, бывшей бестужевки В. Н. Кропачёвой), я помчалась к трамваю, на котором мне удалось доехать до угла Садовой и Невского, разделась в гардеробной Публичной Библиотеки и приступила к работе в Читальном зале. Он был полон, приходившие вновь читатели подтверждали тревожные вести, что вода в Неве прибывает. Примерно через час помощник директора по хозяйственной части умудрился посеять панику среди читателей, сказав им громко: "Вода поднялась и в Фонтанке, но может быть, некоторые сумеют добраться до дома". Может быть, я неточно передаю его слова, но смысл их был примерно такой. Тут все соскочили со своих мест и в наступившей темноте бросились к выходу. Никто из читателей не сдавал нам книг, да мы и не могли их принимать в наступившей темноте. Я всё повторяла: "Воображаю, сколько книг растащат сегодня". Но моё предположение не оправдалось: утренняя смена подобрала на столах все выданные нами вечером книги и журналы – не до книг было в эту пору читателям. Не знаю зачем, но мы решили на всякий случай запастись булками: уйти из Библиотеки, пока вода прибывала, было невозможно физически. Булочная была в двух шагах от здания библиотеки, и мужчины принесли кое-какие сухари и булки, не только мы запасались хлебом. Но вот наступил перелом, вода пошла на убыль, и спустя час тревожного ожидания, мы решили расходиться по домам. Выйдя на улицу, мы повернули направо к мосту через Фонтанку, Чернышёву, так как узнали, что самое высокое место в Ленинграде – на Лиговке, так называемая Лиговская гряда. Все мы решили через Чернышёв переулок (теперь улица Ломоносова) пробираться на Лиговку, а уже оттуда каждому добираться домой самостоятельно. Но сразу же столкнулись с проблемой на углу улицы Толмазова (переулок Крылова теперь). Здесь вода была настолько глубокой, что пешком это место и мост перейти нельзя было. Тут же оказался один предприимчивый извозчик: за короткий промежуток времени он перевёз всех нас (а было нас не меньше пятнадцати человек) от Библиотеки до Чернышева переулка. Усаживались мы по 4 человека и в требуемой плате он не стеснялся. В переулке вода была мне выше щиколотки, пришлось завернуть пальто выше колена, и так мы шли, взявшись за руки, смело шагая по воде. Почему-то в голове у меня вертелась картина: идём по воде, как Христос. На Лиговке, действительно, было сухо, вернее грязно, но воды не было. Отсюда я пробиралась пешком в Литейную часть, в Манежный переулок, где мы с сестрой снимали две комнаты у моей однокурсницы В. Н. Кропачёвой, и поздно вечером наконец очутилась дома. Утро, после грозно разбушевавшейся стихии, оказалось безмятежно ясным и тихим. Когда я от Пантелеймоновской улицы подошла к Летнему саду, картина, представшая перед моими глазами, была потрясающей: вековые деревья были вырваны с корнем и беспомощно лежали в саду, а на них громоздились скамейки и торцы с мостовой, заброшенные сюда рукой стихии. Только сейчас я осознала всю силу гнева природы. У подъезда Университета и в наружной галерее бригады студентов насосом выкачивали воду из отдельных помещений. У входа в Кабинет уголовного права я застала нашего служителя, Михаила Устиновича, и студентов. Они с трудом открыли наружную дверь, и тогда на нас хлынула задержавшаяся там вода. Я установила, что вода достигла уровня двух книжных полок.
В Правлении Университета заседала комиссия, которой профессор Жижиленко подал заявление о снабжении Кабинета бельевыми верёвками и дровами в неограниченном количестве. Во всех пяти комнатах Кабинета были установлены "буржуйки", которые топились целыми днями. Всюду я развесила верёвки, на которых вешала для просушки книги. Как и следовало ожидать, от топки развелась страшная сырость, и страницы книг покрывались уже не зелёной, а чёрной сыростью. Уходя домой, я развешивала возможное количество книг, а утром, на мой взгляд, казалось, что число их уменьшилось. На мой вопрос Михаилу Устиновичу, не берёт ли он книги на растопку, я услышала потрясший меня ответ: "Что Вы, я ведь разбираюсь, что можно и чего нельзя взять!" Показав мне какой-то отчёт благотворительного Общества в коленкоровом переплёте, он сказал: "Конечно, такие книги не беру, а беру разный хлам", – при этом он мне показал латинские книги XVII и XVIII веков. Делать было нечего, и упрекать его не имело смысла. Теперь я старалась, уходя домой, убрать с верёвок "всякий хлам", как выразился Михаил Устинович. Одновременно с просушкой, я приступила к проверке наличия книг, сопоставляя их с инвентарными записями. Эта проверка меня убедила в том, что много книг пропало безвозвратно. Приходила комиссия инженеров, проверяла длинным железным шестом наличие воды под полом Кабинета. Увы! Шест, несмотря на его длину, не достигал дна. Иными словами, вода, забравшаяся во время наводнения под пол, там и оставалась. В связи с этим было решено перевезти Кабинет в Меньшиковский дворец, который был предоставлен городом в распоряжение Университета. Меньшиковский дворец был тоже на набережной, вслед за зданием бывшего филологического Института. Весь второй этаж был предоставлен юридическому факультету, здесь были аудитории и наш Кабинет. Лестница дубовая доказывала своим видом, что она оказалась прочнее каменных ступеней в здании Университета. Все комнаты вместо обоев или масляной краски были по стенам украшены голландскими изразцами, причём каждая плитка имела свой индивидуальный рисунок. В Кабинете потолок был покрыт кожей. Вскоре эта кожа была повреждена аварией водопровода, происшедшей по недосмотру наших работников. Ни в одной комнате не было форточек, и из-за этого в комнатах, обращённых в аудитории, после лекций воздух стоял невыносимый. Но так как дворец Меньшикова был на учёте "охраны памятников старины", для устройства форточек необходимо было получить разрешение этой организации. В аудиториях вместо скамеек поставили табуретки, и каждый раз, когда студенты вставали и их отодвигали, ломали драгоценные голландские изразцы. Я бережно их собирала и постоянно сообщала "Охране памятников" об этих разрушениях и о невозможности использовать это здание – возникшее в числе первых зданий в Петербурге одновременно с двенадцатью Коллегиями – Университетом под учебное заведение. Однако до моего ухода из Университета в 1931 году дворец Меньшикова оставался занятым юридическим институтом.
Мне необходимо было в короткий срок, назначенный ректоратом, перевезти Кабинет уголовного права в новое помещение. Мне дали телегу с лошадью и студенческую бригаду в помощь, так как мы оставались со служителем Снигиревым вдвоём служащими Кабинета. Не шутка была упаковать свыше 50 тысяч книг, кроме периодических изданий, да ещё сильно повреждённых наводнением. Выписав себе верёвки, я принялась за дело: прежде всего, перенумеровала шкафы; затем, вынимала из шкапа пачку книг, ставила номер шкапа и номер пачки. Перевезены были первоначально все шкафы, освобождённые от книг, а книги в подготовленных пачках лежали на столах и даже на полу. Я отправляла телегу, нагруженную под моим руководством очередной партией книг, а во дворце Меньшикова группа студентов принимала эту партию и сразу же ставила в шкаф, предназначенный для этих книг. Так как дворец был в нескольких домах от Университета, рейсы моей телеги шли, как по конвейеру, и в середине дня всё было уже закончено. На другой день я уже могла открыть кабинет и приступить к обслуживанию студентов книгами и консультацией. Здесь продолжалась моя работа до 1931 года. Практических занятий со студентами я уже не вела: юридический Институт был коммунизирован, как в отношении студентов, так и в отношении преподавателей. Проходила чистка преподавательского состава; я узнала, что все преподаватели были разделены на три категории: 1) благонадёжные, 2) подлежавшие опросу и 3) явно неблагонадёжные. Как оказалось, я попала в последнюю категорию на том основании, что кто-то из преподавателей, ростовчанин, услышав мою фамилию, сказал, что я из "явных богачей". Как часто судьба человека зависит от пустой случайности! Комиссию по чистке возглавлял "вожатый из трампарка имени Блохина". Как ни кажется это невероятным, я сравнительно только недавно, едучи в трамвае по Петроградской Стороне, перестала испытывать сердцебиение, когда вожатый объявляет остановку "трампарк имени Блохина". Итак, я подлежала проверке в отношении политической благонадёжности этой бригадой. В один "не прекрасный" день несколько человек явились меня "проверять". Начали с составленной мною систематической картотеки периодических изданий. В ней были расписаны все журнальные статьи из советской периодики, и она оказалась ценным подспорьем студентам при подготовке ими контрольных работ. По возможности доступным языком я объясняла целевое назначение этой картотеки. По лицам бригады я увидела, что в их глазах это занятие никчёмное, которому я предаюсь в каких-то других целях. Дальше последовал допрос о моём социальном происхождении и объяснение причин знания мною иностранных языков. В их глазах это был "криминал", свидетельствующий о моей принадлежности к враждебному классу. После этого начался осмотр внешний книжных шкафов и хранящихся в них книг. Средневековые книги, написанные на латинском языке, я сосредоточила в комнате без естественного освещения и, кроме того, за недостатком места, ставила эти книги в два ряда: студенты ими не пользовались, аспирантов не было. И тут бригада неожиданно проявила большую активность: они вынимали книги и вытряхивали их, рассчитывая, что что-то выпадет из них. Меня осенило: ищут каких-то незаконных листовок. Я ещё подумала: из Белоруссии в наш Университет приехал доцент, коммунист (по фамилии Славин), не скрывающий своего стремления занять кафедру уголовного права вместо профессора Жижиленко. Расхаживая по комнатам Кабинета, он очень упорно изучал содержимое книжных шкафов... Я почему-то, увидев сложные манипуляции "бригады" со средневековыми глоссами, сразу решила, что сюда подброшены контрреволюционные листовки и их теперь ищут... Но если так и было в действительности, значит, не сумели найти листовки. С неудовлетворённым видом бригада ушла, сказав уходя Снигирёву, чтобы он остался, что они вернутся после моего ухода. Ничего не подозревая, я вернулась домой, но едва переступила порог нашей квартиры, услышала телефонный звонок – это Снигирёв вызывал меня обратно в Университет, ссылаясь на свой разговор с "бригадой". Я тут же выехала обратно и к моменту появления "бригады" спокойно сидела за своим рабочим столом, симулируя углублённую работу. Слышу разговор шёпотом: "Разве она не ушла, ведь уже пять часов?" Когда "бригада" подходит ко мне, я объясняю свою задержку тем, что "заработалась". Они в неловком положении и, после незначительных расспросов, уходят. Но до их прихода мы со Снигирёвым пришли в такую панику, что выбросили во дворе на помойку все медали профессора Файницкого с различных научных съездов. Его родные оставили себе только золотые и серебряные медали, а все остальные отдали Кабинету уголовного права вместе со всеми завещанными им книгами и шкафами.
Профессор Жижиленко после этой эпопеи подал в отставку, ушёл на пенсию, подали заявления и Ф. М. Каменский (за ним ещё оставались преподавательские часы), и я. Для Жижиленко все эти передряги не прошли даром – он тяжело заболел сердцем и 11-го августа 1931 года скончался. Ф. М. Каменский имел силу воли поступить заочником в Педвуз имени Герцена и окончить его по математическому отделению. Я же окончательно переключилась на юрисконсультскую работу, не порывая с Публичной библиотекой.
В этот период времени был составлен план первой пятилетки, создан проектный Институт "Гипромез" (Государственный Институт по проектированию металлозаводов), в который были приглашены не только наши лучшие специалисты, но и инженеры из-за рубежа: немцы, англичане и американцы. Договоры с ними "на валюту" были засекречены и утверждались СТО (Советом Труда и Обороны). Вспоминаю договор с немцем Пойпе, имевшим в Берлине свою техническую контору. Он предложил нашему правительству очень широковещательные проекты металлозаводов за очень высокую мзду. Дни шли за днями и за месяцами, а Пойпе ограничивался какими-то никчёмными проектами. Наши инженеры, ознакомившись с ними, забили тревогу, так как представленные Пойпе материалы уличали его в невысокой технической квалификации. Гипромез в конце концов решился поставить перед СТО вопрос о расторжении договора с Пойпе. Не так легко последний расстался с лакомым куском в России: он угрожал международным арбитражем, и обратился к нему, но, конечно, пользы от арбитража ему не было. Не знаю, много ли пользы было от американцев, знаю только, что платили им больше, чем другим иностранцам, и, кроме того, они выговорили себе право еженедельных поездок в Финляндию и беспошлинного провоза оттуда заграничных товаров. Я попала в Гипромез, благодаря содействию мужа моей родственницы, бывшего заместителем председателя Госплана СССР, составившего план первой пятилетки и в тридцатые годы кончившего свою жизнь в больнице на севере в каком-то лагере.
Получила я в Гипромезе должность помощника юрисконсульта, а моим шефом был когда-то юрисконсульт крупных предприятий, а теперь – юрисконсульт Общества гомеопатов Франц (кажется так!) Игнатьевич Осецкий. Он был образованным юристом, но в преклонном возрасте, а главное – совершенно незнаком с советским законодательством. Не знала его и я. А между тем, приходилось оформлять договоры со специалистами, с заводами на проектирование, вырабатывать различные положения и так далее, а мы с Осецким не знали, "с чем это едят". И посоветоваться было не с кем, и так страшно, что наделаем непоправимых ошибок. Помогал нам управделами – Александр Константинович Брио, юрист по образованию, украинец, предки которого эмигрировали из Франции во время французской революции. По-видимому, он пошёл на должность управделами, так как должность юрисконсульта была занята Осецким. Впоследствии, когда Осецкий ушёл, явно не справившись с работой, он занял его место. Брио, несомненно, был знающим и толковым человеком, но с непреоборимой ленью; он откладывал дела до крайнего срока, а тем временем завёл "роман" с заведующей канцелярией – молодой и глухой девушкой, хотя имел уже жену и пасынков.
Когда из Гипромеза выделилась "Гипроруда" – проектная организация, проектирующая горнорудные предприятия, меня пригласили туда уже на самостоятельную работу юрисконсульта. Я уже вполне освоилась со спецификой проектных организаций и, участвуя в работе "Гипроруды" от первых договоров до утверждения технического проекта, я не боялась ехать в Госарбитраж выступать в защиту интересов моей организации. Между мной и работниками отделов был полный контакт, мы знали, что не подведем друг друга. Это был очень приятный для меня период моей юрисконсультской работы, я видела положительные результаты своей работы и получала от этого большое удовлетворение. К сожалению, "счастье" было недолгим: "Гипроруду" слили с "Гипроникелем", и директор последнего, естественно, оставил своего юрисконсульта и сократил меня.
После месячного отдыха поступила я на работу на Невский Машиностроительный завод имени Ленина. В юридическом отделе нас было три юриста: зав. отделом Г. Н. Сафонов – выступал по делам в Арбитраже только в крайнем случае, юрист Громова, отвечавшая по делам кредиторов, и я – ведавшая дебиторами. Сроки исковой давности в этот период времени были очень короткие – 6 месяцев по основной задолженности и 3 месяца по спорам о санкциях и о качестве. Если учесть, что бухгалтерия, естественно, передавала материалы для предъявления иска не раньше месяца со дня заявления рекламации, а последняя предъявляла спустя 10-15 дней по составлении приёмочного акта, в распоряжении моём оставалось полтора месяца до истечения срока давности. А так как дел у меня было до бесконечности, я завела список своих дел с календарными сроками, и нередко секретарь отдела в день истечения срока сдавала заказными письмами мои исковые заявления на Московском вокзале, чтобы до истечения 24-х часов получить штамп этого дня. И в такой напряжённой обстановке я проработала больше года. Надо сказать, что на заводе больше, чем в какой-либо другой организации, юрисконсульты, в том числе и я, пользовались большим уважением, и слово наше было авторитетно. По положению о премировании редкий месяц я не получала стопроцентную премию к своему окладу. Но работать над материалом, мне передаваемым, в течение рабочего дня почти не приходилось: редкий день я не выезжала в суд и в Арбитраж. В последнем часто я начинала аншлаг в 9 часов утра и заканчивала – в 18 часов. А езда до завода из дому и с завода в Арбитраж отнимала час, иными словами, половина рабочего дня уходила на разъезды.
В эти годы не разрешалось увольняться по собственному желанию, и мне пришлось прибегнуть к врачебной справке, чтобы уволиться с завода. Снова я вернулась в Государственную Публичную Библиотеку, где во вновь организованном Отделе систематики занялась систематизацией правовых дисциплин по фондам русским и иностранным. Работа была интересная: через мои руки проходила вся новая литература – русская, все печатные произведения без исключений, а иностранная – только то, что мы выписывали на выделенную нам валюту, и из Германии все диссертации дипломантов. Германия нам посылала их в порядке обмена до революции и продолжала посылать в настоящее время. По-видимому, эти тонкие брошюрки не вызывали подозрений у нашей цензуры, так как просматривая очередную партию этих дипломных работ (был 1933-й год) в одной из них я наткнулась на печатную программу национал-социалистической партии.
Обстановка в Библиотеке была живительной: меня окружали интеллигентные, образованные люди в лучшем смысле этого слова. Директором был Н. Я. Марр, а после него юрист, историк права И. И. Яковкин. Вливалась всё время струя современных советских людей, но постепенно они перевоспитывались и, по примеру старых работников, делались патриотами Библиотеки и ценителями редкого по богатству книгохранилища. В Отделе искусства работали сын Римского-Корсакова и известный поэт-переводчик М. Л. Лозинский, сын моего бывшего шефа, главного юрисконсульта Правления Владикавказской железной дороги. Отделом систематики заведовал молодой комсомолец Морачевский – он шёл навстречу всем моим пожеланиям и разрешил мне пригласить консультантами по составленным мною схемам отдельных правовых дисциплин профессоров Ленинградского Государственного Университета. У рабочего стола каждого систематизатора стояла передвижная полка с работами классиков марксизма, их замыкала книга Сталина "Основы Ленинизма". В своих работах в обязательном порядке мы должны были приводить цитаты из Ленина и Сталина. В этот период времени мне довелось ближе ознакомиться с трудами Маркса и Энгельса. С удивлением я зачитывалась критическими статьями Маркса о произведениях Эжена Сю, была в восторге от работ Энгельса, поражалась, как он овладел военным делом, что систематически писал критические статьи по военным вопросам.
Мне дали в помощь по моему выбору двух молодых юристок, они систематизировали под моим руководством русские фонды (иностранных языков они не знали). К нам для систематизации поступали старые фонды – книги из бывшего в царские времена секретного фонда. Мои помощницы наткнулись на интересную книжку об Алисе Гессенской, будущей русской императрице. Из неё я узнала, что она была образованной женщиной, окончившей два факультета в Германии. Странно было, что эта образованная женщина потребовала в 1916-м году провала законопроекта о женской адвокатуре! Это была та женщина, которая, будучи императрицей, поклонялась Распутину и чуть не молилась на него!
Но как я ни дорожила своей работой в ГПБ, низкий заработок вынудил меня снова пойти на юрисконсультскую работу, на этот раз в потребительской кооперации. Её центр находился на Адмиралтейской набережной 8, в десяти минутах ходьбы от моей квартиры. Близость службы дала мне возможность остаться в Публичной Библиотеке по совместительству – я приезжала туда к 6-ти часам и оставалась там до 10 часов вечера – жаль было расстаться с книгами и культурными людьми. Постепенно я сокращала свою работу в ГПБ до 1/4 ставки и приходила два раза в неделю, но всё же расстаться с нею окончательно не хватало духу – тогда для души у меня ничего бы не осталось.
В эти годы (приход к власти Гитлера в Германии) в ГПБ на моём рабочем столе списки запрещённых книг, подлежавших изъятию из каталогов, становились всё длиннее и длиннее. В те годы нашего договора с Германией надлежало изымать из каталогов все произведения, осуждающие фашизм. А ведь таких книг было очень много! При царизме фонд запрещённых книг занимал всего одну небольшую комнату, теперь они могли занять уже целый этаж. Кроме них, в спешном порядке изымались все книги, авторы которых были репрессированы или хотя бы были редакторами официальных кодексов. Так, изъяты были все уголовные и уголовно-процессуальные кодексы, вышедшие под редакцией Крыленко. Мог ли Крыленко предполагать, когда он, молодой подпольный работник РСДРП, выступавший в 1905-1906 годах на студенческих сходках под кличкой "товарища Абрама", что погибнет от руки своих же товарищей по партии! Но, вероятно, ни Робеспьер, ни Дантон не думали, что сложат свои головы на гильотине. История повторялась...
На наших глазах Гитлер совершал победоносное шествие по Европе, и столицу мира – Париж – попирал тевтонский сапог. Культурным людям было стыдно смотреть друг на друга, тяжело было сознавать себя сообщниками Гитлера, бомбившего Англию, разрушавшего культурные ценности в Европе. Но в душной политической атмосфере все сознавали, что разрядка этой атмосферы не за горами, что она неизбежна. ЛСПО, где я была на основной работе, реорганизовалась в Горвнуторг, в которой, вместо юридического отдела, оставалась уже я одна.
Шла война с Финляндией. Тяжёлая, суровая зима, с морозами ниже тридцати градусов. Несмотря на всю военную мощь СССР, маленькая Финляндия упорно сопротивлялась, в лесу, на деревьях нашу армию подстерегали "кукушки" – женщины, сбрасывавшие снаряды на головы проходящих солдат.
Союз с Германией, как и следовало ожидать, был недолгим, Гитлер напал на СССР, не разрывая договора, рассчитывая на Blitzkrieg и после молниеносной победной войны расправиться с нами как с неполноценной нацией. До последнего мгновения, несмотря на точные сведения о предстоящем нападении на нас гитлеровской армии, Сталин не разрешал объявить мобилизацию, чтобы не возбуждать подозрения немцев. Мало того: были за короткий срок, как изменники, истреблены наши талантливые военачальники – Тухачевский, Блюхер, Егоров и многие, многие другие. Не мудрено, что за короткий срок гитлеровская армия оккупировала значительную часть нашей территории. Ленинград был блокирован. И пока не провели "дорогу жизни" через Ладожское озеро, наши продовольственные пайки всё сокращались. В декабре 1941 года норма хлеба по моей карточке "служащей" и карточке матери – "иждивенки" была доведена до 125 граммов в день. Если учесть, что, кроме хлеба, ничего не удавалось получить из других продуктов, станет понятным начавшийся мор людей.
Печальную страницу открыли мужчины, как врачи и предсказывали, в январе 1942 года. Из окружающих меня юрисконсультов пятеро мужчин, с виду ещё очень физически крепкие, один за другим ушли к праотцам, и лишь к весне за ними последовали женщины. Умирали от голода, умирали на улицах под артиллерийским обстрелом немцев. Наша продовольственная норма дневная с матерью свелась к черному кофе утром с кусочком хлеба (граммов 40), обеду в 1/2 порции супа крупяного и порции каши из 125 граммов крупы с маслом. Желе из сахарина можно было получить в столовой без карточек, но я к нему прибегала редко; после него была жажда, а голод он не заглушал. Кроме того, в столовой отдела торговли рано утром можно было получить без карточки 1/2 солёного помидора и немного томата – пасты или так называемый "меланж" – это заливное, неизвестно из каких продуктов сделанное, мама его очень одобряла. А к обеду без карточек можно было получить дрожжевой суп – у него был очень неприятный привкус, который повар старался заглушить приправой из сухого лука. Как-то директор какого-то овощного комбината дал мне записку к какому-то конюху на конюшне в двенадцати километрах от Ленинграда о выдаче мне 5 килограммов макухи. Несмотря на физическую слабость, я отправилась туда и вызвала предъявленной запиской глубокое возмущение конюха: «У несчастных лошадей и это отбирают!» Возвращалась я домой счастливая, грызя безостановочно макуху от подсолнухов, которая приятно пахла подсолнухами.
В начале февраля на наших глазах от голода умерла Евгения Ивановна Иванюкова, свояченица брата. Она ещё до войны отказывала себе в еде, урывая для семьи своего возлюбленного, так что к началу войны в её организме не было никаких внутренних ресурсов. В начале февраля можно было прикрепить свои хлебные и продовольственные карточки к служебной столовой на трёхразовое питание. Евгения Ивановна долго обсуждала вопрос о своем прикреплении к университетской столовой, где она работала в библиотеке и, наконец, решила, что при карточке служащей это стоит сделать. Стояли в эти дни сильные морозы, Евгения Ивановна шла в Университет через Неву по льду, один раз она не пришла домой ночевать; мы думали, что она замерзла на Неве – таких случаев в эти дни было много. На следующий день она вернулась домой ночевать, но на утро у неё не было сил отправиться в Университет. Между тем, её карточки были там, и мы не могли ничего ей купить из продовольствия, кроме дрожжевого супа. Утром я могла ей дать кофе натуральное, которого у нас с мамой был запас. Мама упрашивала соседку сходить за обедом Евгении Ивановны в Университет, обещая ей за это половину пайка, та отказала, хотя сил у неё хватало – её подкармливал муж соседки, находившийся на Ладожском озере. А когда через два дня Евгения Ивановна умерла, она с удовольствием взяла её карточки и до последнего дня февраля ежедневно путешествовала в Университет за пайком Евгении Ивановны.
Евгения Ивановна тяжело умирала. Очевидно, от натурального кофе на голодный желудок она пришла в страшное возбуждение, кричала всю ночь и день после моего ухода на службу, требуя чашку шоколада. Через заместителя заведующего Отделом Торговли я вызвала на дом врача-психиатра, предполагая госпитализировать Евгению Ивановну. Врач скоро пришла, осмотрела её и объявила, что госпитализировать её бесполезно, так как у неё уже стекленеют глаза. Врач обратила моё внимание на то, что её голова и лоб чем-то закрыты, как косынкой. Когда я приблизилась к ней, то с ужасом отшатнулась: голова её и лоб были покрыты густой сеткой вшей, производивших впечатление косынки. Врач разъяснила мне, что с покойниками это бывает и, чтобы вши не разошлись по всей комнате, надо очертить вокруг неё какой-то санитарный круг (не помню уже, с какой дезинфекцией). Действительно, на нас они не перешли и ушли вместе с покойницей. Её надо было отвезти на санках в морг. Ни маме, ни мне это было не под силу. Договорились с дворничихой, что она возьмет хлебный паёк Евгении Ивановны за февраль месяц и отвезет её в морг. Никакой квитанции от морга она не привезла (я позднее узнала, что это требовалось) и, очевидно, оставила труп где-то на улице, погружённой в снежные сугробы.
Все улицы были под глубоким снегом, и мороз держался весь март и часть апреля. Когда же снег начал таять и брошенные на улицах и в канавах трупы начали разлагаться, город с помощью жителей, ещё способных что-то делать физически, убирал трупы в морг, а позднее все они были свезены на Пискарёвку и с помощью машин зарыты в траншеи, которые стали именоваться мемориальным Пискарёвским кладбищем.
Через несколько дней после смерти Евгении Ивановны был увеличен хлебный паёк, но, конечно, организованный подвоз продуктов с "большой земли" в Ленинград не давал возможности обеспечить население в достаточной мере продовольствием, в связи с чем городские власти принимали все меры к эвакуации из города населения, не связанного с ним работой. В первую голову, конечно, вывозили детские сады, ясли, школы, больницы, учреждения культуры. Государственная Публичная Библиотека эвакуировалась со всеми своими фондами в город Мелекес на Волге, захоронив в Ленинграде уникальные книги в месте, обеспечивающем их сохранность. Так же поступили и сотрудники Эрмитажа. Директор Эрмитажа – академик Орбели не покинул города, пока весь Эрмитаж не был вывезен и захоронен в безопасных местах.
Город явно пустел. Мы страдали теперь не столько от бомбёжек, сколько от артиллерийского обстрела, которому подвергался город систематически в определённые часы – утром, когда люди шли на работу: транспорта не было, все ходили пешком по всему городу. По-настоящему страшно было переходить Исаакиевскую площадь; на одной стороне площади были установлены плакаты: "во время артобстрела эта сторона наиболее опасна". Немцы стреляли с Пулковских высот, которые были в их распоряжении. Наши суда стояли у набережной, отражая обстрел немцев. Знаменитый "Медный Всадник" был закрыт досками. Исаакиевский Собор, его знаменитые гранитные колонны напоминали раненого воина, они были изрешечены пулями. Долго не могла забыть страшную картину на площади: я шла по сравнительно безопасной стороне, впереди меня шёл мужчина; начался артобстрел, и я не сразу сообразила, что этот человек перестал идти, а его голова покатилась самостоятельно. Как будто кошмар во сне, а не действительность...
А квартиры пустели, и в них подолгу лежали не вывезенные трупы: продовольственные и хлебные карточки выдавались жилищными конторами, и оставшиеся в живых получали их и на покойников, пока те не были вывезены из квартир. Так как квартиры не отапливались, то трупы подолгу не портились.
Дни становились длиннее, и на работу можно было идти не в потёмках, а при дневном свете, засветло и возвращались мы домой. Тем безотраднее была картина на улице. Рядом со мной идёт гражданин, останавливается, падает. Я не пытаюсь ему помочь, зная, что это не в моих силах и что при малейшей попытке я упаду рядом с ним. А когда около шести часов я возвращалась домой, труп этого человека уже без валенок лежал в том месте, где он упал.
Когда после долгой и исключительно суровой зимы, наконец, стало теплее и робкие побеги травы появились у тротуаров, люди с жадностью её выщипывали, особенно лебеду, и варили из неё щи. В нашей столовой отдела Торговли была организована демонстрация блюд из разной зелени, прежде относившейся к отходам, – вроде зелени от редиски. За 10 копеек можно было в столовой купить стакан воды с наваром хвойных игл – плакаты рекламировали наличие в них витаминов. В столовой рядом с меню была таблица, указывавшая выход готовой каши из той или иной крупы; все знали, что самая выгодная – овсянка, из 100 граммов крупы получалось 350 граммов каши, за ней шёл рис; гречневая крупа была невыгодна: процент приварка у неё был незначительный. В окошечке на выдаче стояли весы, и мы могли проверить правильность отпускаемого нам веса. Без карточек давали соевое молоко, но я вынуждена была от него отказаться, так как после него у меня усиливалось расстройство желудка, которым я страдала с начала блокады. Служащие Отдела Торговли разбегались, даже не оформляя своего увольнения.
В разгар блокады в воскресный (выходной) день меня срочно вызвал заведующий отделом Торговли. Придя в его кабинет, я застала картину: перед ним на коленях стоял коммерческий директор Дома ленинградской торговли, некто Салитан, и умолял отпустить его со службы: ему представлялся случай уехать из Ленинграда на каком-то судне под видом матроса. Заведующий отделом Торговли И. А. Андреенко потребовал от меня срочно составить приказ об увольнении Салитана как дезертира. Не знаю, чем эта история кончилась.
А чем мы занимались в рабочее время? Помощник Андреенко по овощам, по фамилии Иванченко, с утра указывал очередную мебель, которую можно было распилить на дрова для буржуйки, которую мы тут же растапливали и на ней раскладывали свои кусочки хлеба для поджаривания. На плите кипятилась вода, которой мы запивали солёные кусочки хлеба. Уже с 11-ти часов выстраивалась очередь в столовой за обедом. Обычно я с двумя жестянками из-под консервов, получив две порции супа и одну порцию каши, направлялась домой. Свою порцию супа я тут же съедала, а порцию мамы и кашу несла домой, где на буржуйке разогревала, и мы её съедали. В кашу я наливала достаточное количество воды, её становилось на вид больше. Буржуйка топилась бумагой и картоном, который я вынесла из архива отдела Торговли, находившегося в это время близко от нашего дома – на улице Герцена, 15. Архиву надо было освободить помещение в короткий срок и ликвидировать ненужные уже документы. Со мной из нашей квартиры увязалась работница фабрики имени Володарского. Толстые папки из картона были таким соблазнительным топливом, что я перебросила через каждое плечо по два пакета и в руках ещё несла по пакету. Но скоро я увидела, что мне их не донести до дома. На улице мальчишки, теперь редко встречавшиеся, мне кричали: "Бабка, тебе на Смоленское пора, а ты вот как нагрузилась!" На улице Герцена у подъезда дома № 37 (Севзапречпараходства) я не выдержала и половину своего груза оставила в подъезде. Когда минут через двадцать я вернулась за ним, никто на него не покусился, ведь есть его нельзя было!
Раз артобстрел застал меня в Александровском саду. Зная по опыту, что вырытые в нём траншеи превратились в уборные, я не залезла в траншею, а легла на землю ничком; когда обстрел кончился, я двинулась к дому – я несла в 12 часов домой обед и пролила немного супа из жестянки; на Исаакиевской площади была глубокая воронка от снаряда. Придя домой, я увидела зажжённую церковную свечу (их мы где-то достали и распределили между собой для бытовых нужд, ведь в городе было сплошное затемнение) и молящуюся маму – видно, страху она набралась большого.
На работе все отделы уже помещались в одной большой комнате: с каждым днём народ убывал, а так как хозяйственная жизнь в городе была парализована, то работа наша сводилась к самообслуживанию; товароведы по продовольственным и промышленным товарам утверждали образцы представляемых им товаров, и я узнала, что товаровед по продтоварам потом забирал представленные ему образцы в личное потребление до вина включительно. При мне завотделом торговли принесли буханку хлеба, выпеченную с целлюлозой. У неё был очень привлекательный вид, но потом на опыте я убедилась, что сытости этот хлеб не давал – неприглядный чёрный в этом отношении был лучше, питательнее. Андреенко только разрезал хлеб, откусил кусок и сразу же передал в распоряжение своей секретарши.
Здание отдела Торговли до революции принадлежало английскому Банку, и полуподвальный этаж был тогда занят сейфами. А теперь, по мере наступления немцев на Ленинград, Андреенко решил устроить здесь командный пункт и круглосуточное дежурство. Такие дежурства были в отделе и до войны, тогда ночному дежурному, кроме чайника, оставляли бутерброды и булки, теперь, конечно, об этом не могло быть и речи. На ночь в помещении сейфа оставались начальники промпродтоваров и хлебторга. Андреенко предложил инженерам обеспечить это помещение от бомб, и его обезобразили толстыми деревянными колоннами; сильно сомневаюсь, что они обеспечивали помещение от бомб прямого попадания. Мне говорили, что Андреенко обеспечил себя здесь и продовольствием, на случай немецкой осады и что, кроме того, в его распоряжении был самолёт с лётчиком, на случай занятия города немцами. Во всяком случае, все ответственные работники Ленгорисполкома вывезли свои семьи, как будто, в район Ярославля.
В одно моё дежурство заместитель Андреенко, В. И. Кардовский, при мне организовал отправку продовольствия на самолёте семьям исполкомовцев: из умирающего от голода Ленинграда было дано распоряжение отгрузить шоколад, копчёные колбасы (оказывается, такие были!), сахар, мыло. Андреенко приезжал в отдел после 12-ти ночи, и все начальники ждали его для совещания с ним. Меня удивляло: зачем он приезжал ночью? Оказывается, в ночные часы было безопаснее в отношении артобстрела. Раз как-то, дежуря в отделе, я по звонку вошла в кабинет Кардовского и обомлела от удивления: на подносе перед ним стоял кофейник, что-то съедобное и бутылка сливок. Я прямо диву далась, глядя на эту бутылку: оказывается, в городе продолжалось изготовление сливок! Начальники пром.-прод. и хлебторгов здесь ночевали, умудряясь залезать в клетки сейфов! После совещания с Андреенко они ужинали, вскрывая банки разнообразных консервов, заедая их хлебом. Ни разу им не пришло в голову, что рядом с ними голодный человек и не грех было бы предложить ему поужинать с ними.
В эти дни произошёл в сейфе неприятный инцидент: зав. хлебным подотделом торга уезжала с мужем в Латвию, когда там была советская власть; перед войной там был переворот, воцарилась буржуазная власть, а так как муж Комаровой (как будто так её фамилия) был там начальником МВД, то они спешно бежали из Латвии. Она пришла, когда я сдавала дежурство работнику Управления промтоварами Фадеевой, и принесла в носовом платке большого формата на хранение в сейф свои драгоценности, которые ей удалось вывезти из Латвии. Я при Фадеевой спрятала их в сейф. А на следующий день Комарова подняла шум, что пропали её драгоценности. Фадееву дня два вызывали в наше управление МВД на допрос, но, в конце концов, оставили на свободе. Меня не тронули, а ведь могли и меня впутать в неприятную историю! Так как из комнаты, где мы работали, у сотрудников систематически пропадали продовольственные и хлебные карточки и все улики сходились на Фадеевой, у меня до сих пор при виде её возникает неприязненное чувство.
В Ленинграде весной организовали стационар для дистрофиков. Я не стремилась в него попасть, так как тогда мама осталась бы без меня со своей иждивенческой карточкой, но хотела попасть в диетстоловую, организовавшуюся в это время, где можно было подкармливаться в течение месяца. Андреенко организовал в поликлинике на Площади Труда комиссию для отбора десяти человек из отдела Торговли на диетпитание. Я попала в список десятой, но после меня шла Бабкова, которую я же устроила в секретариат отдела Торговли; она мастерски устроила тут обморочное состояние "от голода", и ей было дано передо мной предпочтение. Тут я убедилась, что рассчитывать на что-либо мне не приходится.
В распоряжении Андреенко ежемесячно были десять карточек первой категории (рабочих), которые он распределял по своему усмотрению. На предложение своего референта Булгакова дать мне на месяц такую карточку, он цинично ответил, что это бесполезно, так как я буду делиться продуктами с матерью, и мы обе умрём от голода. А между тем, он очень хорошо ко мне относился, по его словам, "как к родной матери". После того, что я не попала на диетпитание, я убедилась, что рассчитывать мне в смысле улучшения питания не на что. Рыночная цена на 100 граммов хлеба дошла до 60 рублей. Правда, по такой цене я купила его у той же Бабковой только один раз, удавалось его покупать по 40 рублей за 100 граммов.
Очень заразительно было исчезновение из нашей комнаты сотрудников одного за другим. Случайно я узнала, что планируется эвакуация студентов и преподавателей Института Советской торговли с назначением "Кисловодск". Я загорелась стремлением уехать, ведь сестра жила с семьёй в Ессентуках. Я не знала, что в это время она уже переехала по месту работы мужа на станцию Невино, и узнала об этом только в день отъезда, садясь в машину ехать на вокзал. Устроиться в этот вагон было несложно: заместитель Андреенко, ведавший учебными заведениями торговли, дал мне удостоверение, что я преподаватель Института. В своём районе я оформила себе и маме эвакуационные удостоверения на 4/УП, и стали готовиться к отъезду.
(продолжение следует)
Софья Матвеевна Хлытчиан (Хлытчиева) (1888-1971), юрист, преподаватель, одна из основательниц союза женщин-юристов в Петербурге (1913 г.)
Родилась в армянской семье в городе Нахичевань-на-Дону (ныне часть Ростова-на-Дону). Отец – помощник присяжного поверенного, потомственный почётный гражданин. Родной брат Софьи Матвеевны, Яков Матвеевич, стал академиком, преподавал в Белградском университете сопротивление материалов. Ближайшими родственниками были известная писательница Мариэтта Шагинян и знаменитый художник Григорий Шилтян.
В 1910-ом году Софья Матвеевна окончила Бестужевские курсы в Петербурге. В разное время преподавала уголовное право в университете, работала юрисконсультом в различных организациях, а также научным сотрудником в Публичной Библиотеке Ленинграда.
Со слов Софьи Матвеевны известный писатель Владимир Кормер написал часть романа «Наследство».


