(Рассказ из цикла «Люди перевернутых эпох»)
Сидеть на кассе было скучно. В этот продуктовый магазин мало кто заходил. Очередь собиралась только в выходные. Я обычно держал на коленях какой-нибудь улётный детектив и почитывал его, когда никого у кассы не было. Устроился я сюда без проблем, сразу после школы, которую закончил восемнадцатилетним. За год до окончания я переболел какой-то неведомой вирусной гадостью с неведомыми последствиями.
До ковида было еще лет пятнадцать, но я думаю, что это оказался какой-то его мрачный предшественник. Врачи пугали осложнениями и путались в диагнозах. Я приналег на спорт, но в армию меня все же не взяли.
Директор магазина, Пал Палыч, удивился, что у меня такой высокий бал в аттестате. «Ты у нас прямо отличник», - заулыбался он, вероятно, радуясь, что я буду хорошо считать. Впрочем, считать приходилось редко - при каком-то сбое аппаратуры. Все делали автоматы и сами покупатели, а я прикладывал купленные продукты к автоматам и отдавал покупателям чеки. Школа и болезнь так меня утомили, что первое время я страшно радовался этой спокойной жизни с детективом на коленях. Мать работала бухгалтером на фирме, и в мою жизнь не совалась, ничего в ней не понимая. Покупатели меня мало интересовали, я их не видел, глядел словно сквозь них. И мысли были спокойные и неопределенные. Я ничего не ждал, ни на что не надеялся, никуда не хотел поступать. Жизнь текла ровно, а не пузырилась и бугрилась, как в школе, где все время что-то случалось, дурацкое, пустяшное, но выматывающее нервишки. То стул ломался от неудачного движения и начиналось глупейшее выяснение обстоятельств, то терялся мобильный, запрятанный одноклассником из желания «пошутить».
- Вот будешь, как этот, - услышал я громкий шёпот. У кассы стояли двое - маленькая женщина в очках с каким-то упрямым выражением лица и мальчишка лет десяти, который прыгал то на одной, то на другой ноге. Шёпот продолжился: «Будешь недоучкой и незнайкой, двоешником кромешным»… Я отложил детектив подальше и довольно злобно взглянул на мадам:
- Я, между прочим, учился хорошо. Меня здешний директор называет отличником. Прикладывайте карту к автомату, да поживее. Очередь.
За ними еще крутилось человека два. Мадам вскинула на меня пристальные, упрямые глаза:
- А я… я бы назвала вас… маэстро. Такой у вас вид необычный… на доцента тянете. Чего же вы тут, юноша, отсиживаетесь? Подрабатываете, что ли? Вот, Юрочка (это она уже обратилась к мальчишке, который застыл на одной ножке). - Никогда не подрабатывай! Только работай!
Тут двое дружков-покупателей их отодвинули от кассы и выложили свои покупки. Ни их, ни их покупки я не запомнил. А эту мадам, купившую гроздь винограда и два брикета с шоколадным мороженым - запомнил. Да, запомнил. На всю жизнь.
Потом она еще несколько раз заходила в магазин уже без мальчишки и покупала какую-то ерунду, всё сладости - шоколад и ореховую пасту, и вид у нее был все такой же упрямый, девчоночий, хотя было ей… не знаю, сколько было и кем ей приходился мальчишка. Гораздо позже узнал, что, кажется, двоюродный племянник, укативший потом с родителями в США. Вероятно, все же чему-то выучился, по крайней мере, английскому языку.
- А, Отличник! - узнавала она меня, - все сидите? А вас, между прочим, ждут научные открытия, театральный или литературный дебют!
Я с мрачным видом отдавал ей чек, который она беспечно оставляла вблизи кассы. Её я, как ни странно, видел и узнавал. И эта её девчоночья горделиво-упрямая манера держаться, её резкость, низкий, каркающий голос, завораживающая некрасивость и какая-то аура нездешности - чем-то сильно меня задевали. Словно это мой ангел-хранитель ее подбросил или самолично ко мне явился в ее облике. Через месяц я уволился из магазина и пошел на подготовительные курсы в университет. На философский. А деньги зарабатывал, работая ночным сторожем на базе. Но тут меня никто не видел и подрабатывал я для важных дел в будущем…
Магазин Пал Палыча был в одном с ней районе, и однажды мы с ней снова повстречались. Я в магазине порой ошивался - хотелось, чтобы Пал Палыч увидел меня студентом. В тот раз я рассказывал ему об экзамене - мне достался Сократ, который, по собственному его утверждению, ничего не знал. Я так и ответил преподавателю - ничего, мол, не знаю. Чем я лучше Сократа? Преподавателю это так понравилось, что поставил мне высший бал. «За незнание», - тихо сказал он, оглядывая зал, где с умным видом что-то отвечали абитуриенты, а их с таким же умным видом слушали экзаменаторы. «Кажется, мы тут с вами одни ничего не знаем», - с иронией сказал преподаватель и поглядел в огромное окно с уходящим вдаль туманным загадочным небом. Я тогда подумал, что таким должен быть философ, и хотел пойти на его семинар, но вскоре он исчез с философской кафедры. Говорили, что или уехал за рубеж, или что-то с ним стряслось. Скорее - второе. А впрочем, не знаю.
А она вошла с собакой, и Пал Палыч к ней подбежал, схватил собаку за ошейник и быстренько привязал возле дверей. Пес не сопротивлялся. Оказывается, Палыч был ее соседом по подъезду. Он мне потом сказал про мальчишку - её двоюродного или троюродного племянника, и что зовут её, зовут… Нет, я мысленно называл её Шипка - от шиповника. Вид был колючий. Но тогда она так обиделась за свою собаку, что собралась сразу уходить. «Везде пускают! - твердила она. - Только у вас нельзя!» Тут я увидел рядом с кассой стеклянную банку с букетами розовых, совсем поникших тюльпанов. Никто их не покупал. Был какой-то праздник, что-то вроде дня семьи или женского дня, вполне дурацкий в любом случае. Я заплатил за один такой букетик и подбежал к ней, уже выходившей из магазина к большой радости собаки, которая стала прыгать и лаять.
- Это вам от Пал Палыча! - проговорил я. - Он не хотел обидеть вашего пса.
- Мне? От Пал Палыча? Что за чепуха?
Она вгляделась в меня и вдруг узнала: - А, Отличник! И где же вы теперь?
- Изучаю философию, - похвастался я и добавил: - Вашими молитвами!
Она прямо отшатнулась: - Зачем вам философия? Идите в актеры, в литераторы! Танцуйте, пойте, радуйтесь. Вот, как моя собачка. Правда, Тоби?
Тот гавкнул и вильнул хвостом. А она схватила поводок и пошла по своим делам вместе с рыжим Тоби. Оглянулась и крикнула: «Благодарю!» И помахала рукой с тюльпанами. Зачем я подарил ей букет? Зачем похвастался? Зачем мы вообще снова и так глупо встретились? Не знаю.
«И много лет прошло - томительных и скучных» - как писал мой любимый поэт. Нет, в самом деле, прошло много лет. Мне было уже за тридцать. Я и впрямь стал доцентом на кафедре философии и уже дважды был женат, на первый взгляд, вполне удачно, но невыносимо. Два развода меня вымотали, и я решил с этим завязать. Двум детишкам я исправно платил причитающееся им содержание и приходил на встречи. Но все это было словно бы не со мной и словно бы подпорчено неправильным выбором, хотя я, вроде бы, влюблялся, но потом почему-то все куда-то уходило и оставалась проза, тусклая и невеселая. Правильно Шипка говорила, что мне надо было идти в актеры. В клоуны. Петь и танцевать. Философия мало помогала, напротив, растравляла обиду на жизнь. Почему так случилось? Не знаю. И получалось, получалось, что мне нравилась и была нужна только она, Шипка, - породисто некрасивая, какой была, как писали, Полина Виардо, с каркающим голосом и неопределенным возрастом, впрочем, для меня - всегда молодая! Всегда словно в какой-то волшебной дымке. Только она мне подходила и только на ее странный вид и странные речи я реагировал горячо и страстно.
Я увидел ее в парке неподалеку от магазина Палыча. Она шла и плакала, комкая платок и прижимая его к глазам. Я подбежал и взял ее за мокрую руку с мокрым скомканным платком:
- Что-то случилось?
Она взглянула ошарашенно и вдруг узнала: - А, это вы! Отличник. Какой стали важный, вы адвокат или судья? Ах да, вы - философ. А у меня горе - мой Тоби умер. Вы его, кажется, видели. Мой единственный друг.
Я хотел ей сказать, что я тоже ее друг, но это было бы неправдой. Я был… не знаю, как сказать. Ее возлюбленным, ее мужем, ее сыночком, ее Тоби. Мне хотелось ее обнять и куда-нибудь увести, где все иначе, все по-другому. Где не умирают, а только любят и это не проходит никогда. Я хотел ей сказать, что только она мне подходит, только о ней я мечтаю во сне… Почему не сказал? Не знаю.
Мы постояли немного возле клена, необыкновенно красивого, всего в золотисто-красной листве. Я подобрал несколько большущих ярких листьев, лежащих на асфальте, и протянул ей. Она подняла на меня глаза, заплаканные, но какие-то по-детски ясные и неожиданно доверчивые.
- Второй букет мне дарите.
И больше ничего не сказала. Если бы позвала меня к себе - я бы пошел и не уходил. Но не позвала. Почему? Ведь и она меня помнила все эти годы и, возможно, видела во сне? Не знаю. Мы попрощались и пошли в разные стороны.
Нет, нет, нет!!! Я почти застонал и резко повернулся. Я не должен был так уходить! Зачем, ну, зачем мне какое-то знание? Я не туда пошел учиться. Я мог бы стать художником, певцом, поэтом, клоуном. Я мог бы петь и веселиться. И идти за взрывами собственных безумных чувств, а не заниматься их анализом! Как, самая необходимая в мире женщина рыдает, у нее умер пес, а я, вместо того, чтобы ее утешить, чего-то не знаю? Зачем мне это глупое знание?! Я просто кинулся за ней, уже довольно далеко ушедшей и продрогшей от холода и слез. Ах, какое у нее было классное синенькое пальтишко в талию, с пояском, как ей подходило, но, вероятно, холодное, на рыбьем меху!
- Шипка, ой, простите, Наталья Генриховна, я знаю! Знаю, куда мы с вами пойдем! У Пал Палыча, ну того, что в магазине, с усами, такой квадратный, он еще ваш сосед... Вспомнили? У него два внука-близнеца учатся в музыкалке и еще они занимаются акробатикой. И у них сегодня пробное выступление - показ в музыкалке. В семь часов. Я один не хотел идти, но с вами… Пойдемте!
И вдруг она просияла, сжала мне руку и кивнула! - Боже, как хорошо! Думала, опять бессонная ледяная ночь. Пойдёмте! А зовут вас?
- Геннадий Игоревич, Гена, если хотите.
Мы шли рядом, и мне казалось, что она все время взлетает. Я повел ее в кафе, чтобы отогрелась. До семи еще было время. Не спрашивая, заказал итальянскую ореховую пасту с зеленым чаем, словно она была совсем маленькой. Может, она эту пасту когда-то покупала не себе, а двоюродному племяннику?
- Откуда вы знаете, что я люблю ореховую пасту?
- Догадался, - буркнул я. Мне хотелось скрыть свою непомерную, непонятную, острую радость.
И на представлении в музыкалке, когда два упитанных мальчугана стали разыгрывать сказку Пушкина «О попе и его работнике Балде» за всех персонажей сразу и кувыркаться в самых неожиданных местах под звуки барабана и валторны, я первый захохотал, за мной она, а потом весь зал. Мы прохохотали весь спектакль. Это был несомненный и грандиозный успех братьев- близнецов и музыкантов – барабанщика с валторнистом. Больше всех радовался Пал Палыч, оборачиваясь во время представления со своего первого ряда к нам с Шипкой и показывая большой палец. А я сразу после финального трюка, в котором участвовали и барабанщик с валторнистом и где все участники представления сначала дружно вместе кружились, а потом составили какую-то причудливую акробатическую фигуру, - схватил её за руку и мы выбежали из музыкалки. Было прохладно. Ах, это элегантное, не греющее пальтишко! Не хватало еще её заморозить, при том, что сам я пылал.
- Ко мне, - грозно сказал я. - Снимаю однокомнатную в спальном районе.
- Нет, нет, мне завтра к 10 на занятия. Я аккомпаниатор в танцевальной студии. Из вашего спального… не доберусь…
Я похолодел. Неужели все? Но она продолжила, повернув в мою сторону раскрасневшееся лицо: - Ко мне. Тут можно пешком.
И мы побежали. Нет, она точно взлетала! Ничего из обычного не запомнил - ни какой этаж, ни как обставлена квартира, ни какой вид из окна. Успел только снять с нее пальтишко, а она быстренько постелила на диван тонкую батистовую простыню с наивными розовыми цветочками и мы оба словно куда-то провалились. И все. Другой мир! Непрерывного счастья! Нет, я был уже не юнец, я дважды был женат, и несколько раз увлекался то одной, то другой хорошенькой особой. Но такого мощного ощущения, что я не то умираю, не то это и есть та таинственная сила, которая движет миром и которая мне в жизни еще не встречалась, - у меня не случалось никогда. Нами не было сказано ни единого слова. Были только звуки, как сказал когда-то другой мой любимый поэт, - «странные» и «дикие»…
Утром я вышел проводить ее до работы. Моя лекция в университете, к счастью, начиналась вечером. Но, честно говоря, я про неё тогда забыл. Во дворе возился со своей машиной Пал Палыч, а два его внука со школьными ранцами за спиной (вероятно, прогуливали занятия) задавали ему дурацкие вопросы и всячески мешали. Пал Палыч издалека с нами поздоровался и потом мне сказал, что я сиял, как новый металлический чайник, и мы были похожи с ней на молодого папашу атлетического сложения и его маленькую капризную дочку. А близнецы сказали, что она - супер!
…Она уже знала об американской визе, которую ей можно получить в определенные дни. А двоюродный племянник уже заказал билет на самолет из Бостона в Москву, чтобы помочь ей собраться и проводить до Америки. Лететь она боялась. Но я тогда ничего этого не знал. Все развивалось стремительно и будто по какому-то сценарию. Словно некие высшие силы решили нас проверить.
А тогда я вошел с ней в танцевальный класс, где ещё никого не было - мы явились слишком рано. Она сняла пальтишко и шапочку, села за пианино, а я прямо как был, в куртке, - станцевал под её задумчиво-зажигательную шопеновскую мазурку что-то дикарское и безумное. Остановившись, услышал аплодисменты нескольких пришедших учеников. Подумалось, а кто его знает, может, ещё стану танцором или клоуном? Мы вместе с ней вышли из класса на улицу, и мне казалось, что все, буквально все проходящие, и женщины, и мужчины, и молодые, и старые, - все смотрят на нас с завистью…
И вдруг она сказала: «Отличник, ты будешь меня ждать?» Я не понял и промычал что-то невразумительное.
- Я вернусь, Гена, обязательно вернусь!
- Откуда? - спросил я. Сердце сжалось, как бывало при той непонятной вирусной болезни.
Она ничего не ответила, а только прижалась ко мне и легонько коснулась губами моих губ.
- Мы самые счастливые люди на Земле, - проговорила она жалобно. - Ведь правда?
С этим я спорить не стал…
Вера Чайковская — прозаик, художественный критик, историк искусства. Кандидат философских наук. Член Союза художников Москвы и Академии художественной критики. Постоянный автор «Независимой» и «Литературной» газет, «Литературной России», журналов «Собрание», «Нева», «Слово\Word» и др. Автор книг прозы: «Божественные злокозненности», «Мания встречи», «Анекдоты из пушкинских времен», а также книг по искусству 19–21 веков: «Удивить Париж», книги‑альбома «Светлый путь», книги для детей «Тропинка в картину (новеллы о русском искусстве)», «Тышлер. Непослушный взрослый», «К истории русского искусства. Еврейская нота», «Карл Брюллов. Споры с судьбой», «Дух подлинности. Соцреализм и окрестности», «Кипренский. Дитя Киприды» и неск. других. Первая премия за прозу на международном литературном конкурсе в Италии. Лауреат премии им. Валентина Катаева за повесть «Уроки философии». Диплом Российской Академии художеств за книгу «Три лика русского искусства 20 века: Роберт Фальк, Кузьма Петров‑Водкин, Александр Самохвалов». Живет в Москве.


