Культура

И неожиданно для самой себя я вспоминаю, как прикрыв глаза тяжелыми морщинистыми руками, зажигала субботние свечи моя бабушка Неха. Руки её слегка дрожали. Простенький серый платок сползал на лоб. Она не поправляла его, продолжая молиться. Никогда не думала, что через целую жизнь всплывёт перед моими глазами её образ. И вот совсем неожиданно я увидела её.

Это был единственный личный контакт с Львом Давидовичем Ландау. Я видел его несколько раз на семинарах в Институте физических проблем, прослушал также несколько его лекций по его Курсу теоретической физики. Запомнилось его выступление на семинаре Николая Николаевича Боголюбова на физическом факультете. В своем выступлении он положительно отозвался о работе, опубликованной мной совместно с В.П. Силиным. Она была посвящена теории спектров коллективных возбуждений в системах Бозе и Ферми. Результаты этой работы приводятся и во втором томе «Статистическая физика» – девятом томе Курса теоретической физики Ландау и Лифшица.

Между тем, французский воздух сделал свое дело: в 1958-м Джин вышла замуж за недавнего адвоката, а ныне начинающего режиссера Франсуа Морея, поразившего ее своими изысканными манерами. Успех в картине “На последнем дыхании” в одно мгновение превратил ее в кумира десятков тысяч поклонников. На ее поведении это никак не отразилось. А вскоре они с мужем отправляются в Америку – конечно же, в Лос-Анджелес, в Голливуд. Морей как добропорядочный и законопослушный гражданин считает необходимым отметиться во французском консульстве. Они оставляют там свои визитки, и через несколько дней Генеральный консул Франции г-н Ромен Гари приглашает их на ужин.

Занятия музыкой и живописью занимали важное место в яркой, насыщенной событиями и многообразными деяниями жизни Григория Николаевича. Обладавший значительной музыкальной подготовкой, он с большим успехом выступал при дворе в качестве скрипача, клавесиниста и певца, участвовал в придворных и великосветских спектаклях в домах графов П.Б. Шереметева (1766), А.С. Строганова (1768), И.И. Шувалова (1769) [14, c. 148-149]. Якоб фон Штелин (1709-1785) так характеризует Теплова-музыканта: «Этот искусный дилетант, которого заслуги и счастье возвысили постепенно до звания тайного советника и сенатора Российского государства, воспитывался в изящных искусствах и науках в семинарии новгородского епископа Феофана и не только сам пел с хорошей итальянской манерой, но и играл очень хорошо на скрипке» [16, c. 132].

Понравиться тебе (стихами) удавалось нечасто. Помню, ты привел мне в пример чешского поэта, который создал дивное двустишие, вырезал его в виде ленточки и обвил ею яблоко… Нет, Юра! До сих пор – нет. Понимаю тебя, но оставь мне себя. С моей настороженностью к модерну. Мы чуть не поссорились, когда тебя привело в восторг творение одной знакомой: бумажная коробочка с надписью: «Не открывай, бабочка улетит!». Открываем – на донышке надпись: «Вот видишь, улетела». Милая шуточка, но ты усмотрел в ней «концептуализм». Я обиделся: за тебя. Вот ты - это да, это концептуализм. Потому что твои работы не просто декларируют новый (якобы) подход к искусству, предполагающий интеллектуальную игру. Вся штука в том, что они совершенны. Они прекрасны – какие бы специальные цели ты ни декларировал. Рука такая, глаз такой, композиционное чувство такое. Талант не заменишь концепцией.

Что лично меня особенно привлекает в этих стихах, так это их оптимизм, жизнелюбие, жизнестойкость. Но не ходульные, не плакатные, а свои, выстраданные, согретые таким теплом, такой любовью, что им, в них веришь, за ними мысленно идёшь, хочется быть в их обществе, в обществе их автора. А язык, метафоры, повороты сюжета, с одной стороны – само естество, а с другой, всякий раз – ментальные и душевные сюрпризы.

В целом это напоминает неореалистическое кино: кардинал, принимающий щедрые пожертвования от мафии, портрет президента республики, неправдоподобно слащавый, как нимб над головой мафиози. Все достаточно прямолинейно. Но актеры, характеры, «миры в столкновении», сексуальный треугольник — все это держит меня, зрителя, в напряжении, не давая ни на минуту расслабиться. Жаль что скандальность ставит фильм «на службу Родине», превращая его из художественного произведения в обличительный памфлет. Те, кого он обличает, еще обидятся на Америку, что не присудили «Оскара», не признали нашего клеветника достойным нашей ярости, в очередной раз нас обошли, дав пятой колонне дополнительный повод для злорадства: «Не получили! Не получили! Ноги в тесте — поклонился невесте!». Что ни говори, а впечатлений от фильма хватило на целый ужин, что немало по нашим временам.

Одно из самых точных и лапидарных определений понятия «ценности» звучит так «это такие модели поведения, которые повсеместно практикуются и повсеместно декларируются». Если один из этих двух компонентов отсутствует, то это уже не ценность. И во времена Ф. Достоевского широко практиковалась супружеская неверность, и уж точно, не все пленные солдаты умирали под пыткой «славя и хваля Христа». Но мало кому (про «бесов» я сейчас не говорю) приходило в голову публично и последовательно декларировать измену и предательство как норму поведения. Сегодня это происходит на каждом шагу. Мы живём во времена победившей смердяковщины

Родство между правой и левой идеологией – корневое, кровное, обе замешены на глубиннейшей потребности человеческой души, – потребности в ненависти. Неотесанной человеческой душе дьявол куда нужнее Б-га. Если мои дела идут плохо, так кто-то должен же быть виноват. Иначе и быть не может. Левые убеждены в том, что виновато мировое неравенство; а правые в том, что парни, живущие на том берегу реки.

В январе 2012 года в порту Яффо прошла большая выставка работ Моти Натафа. Якоря, лодки. И маяки, в которых он видит нечто сверхзначительное, о чем и сообщает посетителям мастерской в максиме, собственноручно написанной на фанерке. Из нее мы узнаем, что маяк – главный ориентир, не позволяющий сбиться с правильного пути, уйти от своего первоначального предназначения, потерять смысл нравственных ценностей.

Одним из первых русско-еврейских авторов был общественный деятель Авром Соломонов (1778-?), родился он в Минске, получил традиционное еврейское религиозное образование. В начале 1800-х годов он переводил с идиш на русский и польский языки. В 1814-1820-х годах был бургомистром, в 1820-1830-х годах занимался в Петербурге юридической практикой. В 1846 году издал в Вене свой трактат в духе просветительства «Мысли израильтянина». Это сочинение обращено к евреям и убеждает их в том, что ни Талмуд, ни раввинистическая литература не запрещают знакомства с языком окружающего большинства и последними достижениями цивилизации. Зарождающаяся русско-еврейская литература не была свободна от апологетичности и самоцензуры.

Кажется, нет внутренней связи между этими двумя стихотворениями. Но она есть. Она просто сокрыта в глубине, как сокрыт в земле родник, дающий земле силу плодоносить… Она – в соединении духовного и материального, земли и неба.