Рассказ

«Каждое утро Мишка вставал в пять часов. Лена, сонная и, как говорила она сама, “какая-то сырая”, плелась следом, чтобы приготовить завтрак. Она частенько пережаривала яичницу, вместо сахара сыпала в кофе перец, а однажды едва не обварила Мишке ноги кипятком из чайника. Мишка не раз пытался объяснить Лене, что он и сам может приготовить себе завтрак, но молодой женщине было стыдно. Во-первых, она действительно не любила Мишку, во-вторых, страдала, вспоминая совершенно правдивые комментарии Наташки, и по утрам все это мучило ее особенно сильно…»

«— Все, можно ехать. Сейчас спустимся с насыпи самоходом, а потом заведем двигатель, — Саша вытер руки о носовой платок и бросил его в костер. Испачканный машинным маслом, платок весело вспыхнул, далеко осветив место непредвиденной стоянки. В соломенных отблесках пламени длинный земляной холм волнистой таинственной рептилией тянулся к городу. — Может, и лучше, что сейчас в Украине не строят железных дорог. — Саша задумчиво посмотрел на меня. — Поговаривают, что к футбольному Евро-2012 на этом месте планировали построить автобан. Хорошо, что не построили, как бы чего не случилось…»

«Горец властно держит ее за запястье, хотя она не сопротивляется. Судя по его виду, именно он ее избивает. Старики смотрят с одобрением — “какой молодец, какой джигит”! Асхат мне с улыбкой: — Зачем тебе эта проститутка? Здесь война. С тобой согласится улететь любая красавица. — Влечет. И мама просила привести. — Хорошо, забирай. Родителей надо почитать. Старики одобрительно закивали. — Пусть подпишет дарственную на часть домика, которой владеет, — в пользу защитников Абхазии…»

Начало восьмидесятых было временем расцвета металла. Он был тогда на пике моды. Конечно, не только он — большинство как раз слушало в те годы Modern Talking и прочих Сабрин, лишь иногда имитируя любовь к металлу — для крутизны. Так что мы были в меньшинстве. Мы были элитой — по крайней мере, так нам хотелось думать.

Где прежняя Венеция, знавшая цену этой мимолетной жизни и хорошей музыке?! Весь город выстужен, точно заброшенный давно нетопленный дом. Все скованно пустыми условностями, буква повсюду убивает дух! Люди разучились и молиться, и радоваться! Молитва свелась к угрюмому бормотанию, священник на мессе мало чем отличается от чиновника-буквоеда, и даже карнавальный танец напоминает судороги предсмертной лихорадки!

Парадокс! Молодой, образованный, абсолютно здоровый мужчина, с интеллектом выше среднего, без вредных привычек, почти никому не нужный при жизни, сейчас, разобранный на части, стал нужен тысячам мужчин и женщин по всему миру! Простите пожалуйста, но, при всем желании, меня не хватит на всех.

Ну, разумеется, всем нам Оксана только привиделась — а мне так уж и вовсе пригрезилась. Потому хотя бы, что не бывает в действительности такого причудливого соединения многовековых штампов. Волосы — пепельные и летящие. Глаза — зеленые и бездонные. Профиль — тоньше камеи. Груди — как кисти винограда. И стан, как у леди Годивы.

Луначарский вернулся в свой кабинет. В Смольном он бывал каждый день, преимущественно вечерами. Заседания Совнаркома нередко затягивались допоздна. Здесь остался свой кабинет, свой островок. Подошел к книжным полкам, задумался, извлек Некрасова. За всей суматохой пролетело сорокалетие смерти поэта, по-старому двадцать седьмого декабря, по-новому — восьмого января.

Понять, о чем думают собаки много легче, чем, скажем, психологию кошек. В принципе, у каждой собаки максимум две мысли, и она их непрерывно, даже во сне, думает, первая о хозяине, кто бы он ни был, как бы ему угодить, и вторая — о поддержании на высоте собственного престижа. Кошки, к слову, неслыханно интеллектуальнее даже обезьян и потому толерантны запредельно — сытая кошка готова пригреть на собственном животе хоть мышонка, бог, впрочем, с ними, с кошками.

О происхождении домовых толкуют разное, но особенно обидно, когда их записывают в разряд домашней нечисти. Когда, что еще глупее, утверждают, будто домовой рождается из яйца, снесенного петухом или из капель воды, которые Сатана стряхнул со своих рук у себя за спиной. Куда приятнее слышать, хотя и это чья-то выдумка, будто провинившиеся, но прощенные Всевышним ангелы, в отличие от низвергнутых в ад, остаются на земле, а из них-то, якобы, и получаются домовые.

«Однажды, проснувшись утром, он вдруг понял, кто эта старуха: это же бабушка Катя! Его родная бабушка, мать отца, приходит к нему в его зыбких снах, и просьба ее проста и конкретна: она хочет знать, что стало с ее самыми близкими, с теми, кого оставила на земле, после того, как ее, пятидесятивосьмилетнюю, доел рак желудка. Сашке Веснину тогда чуть за годик перевалило, и вспомнить бабушку он теперь, конечно, не мог, но по рассказам родителей знал, что умирающая часто просила дать ей подержать ребенка и высохшей слабой рукой гладила его по головке, что-то чуть слышно нашептывая…»