История

Арктика представляет собой целостное образование, и эта целостность задается, во-первых, астрономически, что предопределяет малое количество часов солнечного сияния, мало тепла, холодный климат, короткое лето, ограниченный период вегетации, безлесность. Во-вторых, это характерная система зон.

Даже приведенного достаточно, чтобы увидеть: началась травля. На самом деле этих рецензий было значительно больше, и почти все — именно в таком духе. Возникают вопросы, и главные из них — не «почему?» и «за что?», а «кто позволил?»

Искусство всеми средствами, методами, стилями, с разной степенью конкретизации изображает, выражает человека, даже тогда, когда в картине его изображения нет, он выражен, ибо картина создана художником, и он незримо в ней присутствует.

В дальнейшем, в послевоенной Германии, факт того, что картины художника были показаны на выставке «Дегенеративное искусство», стал рассматриваться как знак качества, присвоенный творчеству этого художника. Так что нацистский куратор Циглер, вольно или невольно, определил приоритеты в судьбе немецкого и австрийского новаторства первой трети XX века.

Подобно физику Гейзенбергу, который когда-то самостоятельно переизобрел матричное исчисление, понадобившееся ему для описания законов квантовой механики, Анчаров самостоятельно открыл способ, который, конечно, существовал и до него, просто никто никогда не пытался его выделить в качестве самостоятельного приема и включить в программу художественного образования.

Скажем честно, что наша Оттепель была слабовата в коленках. Если вдуматься, то она остановилась, а потом и сдулась от простого демагогического выкрика «А винтовку тебе, а послать тебя в бой!», исходившего от людей, которые сами-то тачку в Комсомольске не таскали и с винтовкой в атаку под Курском не ползли, а по большей части «духовно окормляли» тех, кто это делал.

В последние годы жизни его оставили все прихлебатели. Его лишили созданной им любимой «Литературки». Он тяжело и болезненно это переживал. Типичная и трагическая знаковая фигура советской эпохи. Обладал он несомненно талантом полного понимания советской действительности и умело этим пользовался. И, возможно, благодаря этому создал хорошую профессиональную газету.

Томас Манн разделял распространенные в его время предрассудки в отношении евреев, недооценивал опасность немецкого антисемитизма, верил в существование, если не «еврейской расы», то мифического «еврейского элемента», сплачивавшего всех потомков Авраама в единый род.

Дед, как писалось выше, после ликвидации театра пытался организовать хоть какой, пусть любительский, еврейский драмкружок. Об этом есть и в протоколах дела. Не мог физически без театра. И не понимал — если сказано ликвидировать театры, значит, и возражать не моги!

И случился этот романтический роман за год до ухода Шлёнского и длился он долго ― более трехсот дней и ночей. Чудо любви переполняло сердце и мысли ― да, почти целый год. Разве это мало? И грустить не надо: он не страдал, он не собирался умирать.

И видится, что тетраморфы в упряжке Господа это четыре великих державы на то время, когда начиналась книга Иехезкэля. Они, эти державы, занимали тогда вместе половину мира, известного Геродоту. И каждый лик обозначает одну из них: лик быка это Нововавилонское царство, лик орла — Персидское царство, лик льва — Египет, а лик человека — Греческий мир.

Перед нами два выдающихся физика почти одного поколения, одной и той же научной школы, теист и атеист, глубоко верующий и глубоко неверующий. “Глубоко” здесь означает, что каждый из них продумал заданный себе вопрос и ответил на него с полной (для себя) ясностью, невзирая на внешние обстоятельства — советско-атеистические в одном случае и послесоветско-теистические в другом.

Из Аджарии и Абхазии были депортированы не только греки и армяне, но и турки, курды мусульмане и изиды (езиды), иранские евреи, болгары ― Грузия освобождалась от нетитульной части населения.

Сейчас, много лет спустя после ухода наших родителей, взявшись за написание этих воспоминаний об отце, мы поняли очень важную вещь. В нашей семье мы все любили друг друга, но почти никогда не говорили друг другу об этом. И исходила эта сдержанность в проявлении чувств от папы, а мы, воспитанные им, воспринимали эту сдержанность как норму и никогда не говорили о том, как мы нужны друг другу и как нам хорошо вместе.

Изначально это были личные заметки, которые я набросал для себя и, в наивном родительском самомнении, для своего сына. Прочитал написанное и увидел, что многое принадлежит не только мне, но также моему времени. Как срез жизни поколения глазами очевидца, как свидетельства уходящей эпохи. Тогда я решил опубликовать их, полагая, что люди посторонние сами решат, интересно ли им.