Литературоведение

Вообще-то большинство воспоминаний о Надежде Яковлевне возникли как реакция на книги ее собственных воспоминаний, в особенности на «Вторую». Среди них немало «мемуаров–ответов», написанных теми, кого Н.Я. несправедливо, по их мнению, задела или обидела (например, Лариса Глазунова, Наталья Эфрос и др.). Выделяются – и объемом, и тоном, и пафосом – воспоминания Эммы Герштейн и Лидии Чуковской: обе оппонентки вступаются не только за себя (а Чуковская – и вовсе не за себя), но и за других «фигурантов». Часть мемуаристов (например, Эдуард Бабаев, Валентин Берестов и др.) стараются проявить максимум понимания обеих сторон диалога и, по возможности, уклониться от необходимости определиться в нем и давать оценки. А некоторые (и в первую очередь - Иосиф Бродский) бросаются на защиту уже самой Надежды Яковлевны от несправедливостей уже в ее адрес. Маятник, гирьку которого Н.Я. сама завела в сторону, разогнался, качнулся и с тех пор – не хочет останавливаться.

Текст, как жизнь. На самом деле Нас язык, берёт в полон. Всех, кто вырос из шинели, Возит за бугор Харон.

Прошлое предшествует настоящему и несёт в себе его причины, но существует синхронно с ним и причиняет ему себя, так что сюрреальности настоящего любой сюрреалист позавидует: Маркс-Энгельс с „Декамероном“ подмышкой, аккуратист-педант в засаленном халате и закапанными шоколадом бриджами под ним, всплывающий из глубины тьмы по сигналу сверенных часов волшебный Китеж кителя, обрушивающийся на Звезду... счастье... клиника... В стихотворении Владимира Строчкова аллюзии – „Вынесем всё... Товарищ, верь! Взойдёт она... звезда пленительного счастья... И вечный бой...“ – отсылают к безошибочно определяемым месту-времени.

Об исторической трилогии Дмитрия Коржова "Мурманцы".

О «военной страде в тылу» в тетралогии Ф. А. Абрамова «Пряслины» и о нравственной высоте сельских тружеников. Поэтика прозы.

Виктор Лихоносов: «Берегите, прежде всего, в себе возвышенное. Не поддавайтесь на то, что вы, как фельетонисты, должны лазать по помойкам и об этом писать. Если вы пишете о чем-то тяжелом, то сами-то покажите свою изумительную душу высокую. Напрямую можно ничего говорить, но мы это все будем чувствовать — такой была великая русская литература...»

В одной из центральных глав книги приведен «Образ Геометрии» («Typus Geometriae»), созданный лет за 6-10 до дюреровской «Меланхолии». На гравюре изображена богато одетая женщина с циркулем в руке, что-то измеряющая на шаре[5]. Циркуль, как мы помним, ‑ это основной атрибут геометрии. Женщина сидит за столом, на котором разложены чертежные принадлежности, стоят чернильница, многогранник, другие модели объемных тел. Рядом с недостроенным зданием высится кран, поднявший огромный тесанный камень для стены. Один строитель проверяет щипцами качество кладки, двое других работают над составлением топографического плана местности. На полу, как и на гравюре Дюрера, в беспорядке разбросаны столярные инструменты, молоток, линейка, угольники… Облака, луну и звезды изучают с помощью квадранта и астролябии двое ученых, то ли астрономов, то ли метеорологов. То, что геометрия имеет прямое отношение к астрономии, говорит павлинье перо, прикрепленное к шляпе женщины: оно в Средние века было символом звездного небосвода (Panofsky, 216).

Но наиболее рельефно ложный панегирик моде был представлен в пародии на ведущий жанр поэзии классицизма — торжественную хвалебную оду. В анонимной «Оде в защиту полосатому фраку» пародиен уже сам объект восхваления. При этом использован свойственный одической поэзии высокий стиль, своеобразный композиционный строй, а также набор традиционных риторических приемов.

Еврейскую точку зрения изложил доктор Вейцман. Он сказал, что понимает озабоченность арабских представителей тем, что новые иммигранты превысят "... экономическую емкость Палестины ...", но заверил их, что этого не произойдет, и что положение арабов в Святой Земле ничуть не ухудшится, а даже изменится к лучшему. А правительство Великобритании он просил не сокращать иммиграцию в тот "... черный день ...", который пришел к евреям центральной Европы.

* * * Я – тугодум, я, как, жираф, – Стою, от пустоты балдея, И жду, пока дойдёт идея, И оттого обычно прав. И зная это, скородумы В моём присутствии угрюмы.