Литературоведение

Ощущение поворота судьбы, учинённого собственноручно, лучше всего передавалось словом из суровой николай-языковской песни: «помужествуем». Хотелось именно этого и, конечно же, счастья, но добытого в одолениях и усилиях, за которое дорого и с хорошим риском плачено. Как это ни странно кому-нибудь из предубеждённых лиц читать или слышать, залогом для уверенных действий была моя правота. А толпе (пусть даже интеллигентной) судящих и вмешивающихся «аликов-галиков», толкующих обстоятельства не в мою пользу, можно было сказать: «Извините, это не ваше дело. Это – свободный выбор двух свободных и взрослых людей, вам тут не место, это – дело двоих, а в крайнем случае, да и то лишь на первых порах, – троих, которые сами без вас должны разобраться».

Но фокус в том, что и покой На стороне – он не такой, Как ждёшь. А здесь, по крайней мере, Понятно всё, что в атмосфере, Знакомо всё, что под рукой.

Так приближался невеселый праздник. Некруглый юбилей каких-то казней… История! Твой шепот всё бессвязней… Чья грудь в крестах? Чья голова в кустах? Рыдают в уши трубные коленца. Витают убиенные младенцы. От красных флагов весело на сердце. От черных «Волг» темным темно в глазах.

«...Я понимаю, что чего-то не понимаю в этом человеке. Оставляю непонятое на потом и, легко простившись, исчезаю в улочках океанского города, представляя, как его серая кепка плывёт мимо витрин, цветов, воробьиных тусовок сквозь уличный шум в тишину обычной городской квартиры на четвёртом этаже, где хлопочет хозяйка. Когда впервые перешагнула порог их дома, поймала себя на мысли, что испытываю интерес к женщине, которая стала музой для Вячеслава Протасова...»

Кулишер в своих «Очерках» подчеркивал, что «общая схема движения одна и та же для всех народов»[41]. «Существует общий закон развития для всех народов без различия, к какой бы расе[42] эти народы ни принадлежали», — так формулировал он свое кредо[43]. Это положение, впервые высказанное на страницах русской прессы Кулишером в конце 1870-х гг., встретило, по свидетельству наблюдательного современника, достаточно ожесточённые возражения со стороны адептов национальной «самобытности»[44].

Но он ведь не ангел – обычный земной человек, Не кукла, чтоб дёргал хозяин за нужные нитки. Пусть сам исправляет свои и чужие ошибки И выстроит сам, как сумеет, свой мир и свой век.

Если память жива, если память жива, То на мамином платье светлы кружева, И магнолия в рыжих её волосах, И минувшее время на хрупких часах. Меж холмами и морем летят поезда, В южном небе вечернем пылает звезда, Возле пенистой кромки под самой звездой Я стою рядом с мамой моей молодой. 1994

«Ни один русский писатель до Чехова, пожалуй, не писал так пронзительно о недостижимости счастья, его хрупкости, если оно досталось кому-то, и его способности мгновенно гибнуть от случайного, непредсказуемого поступка, шага, даже слова. В этом смысле повесть «Степь» напоминает большое симфоническое сочинение, в котором душевный мир человека стал темой музыкальной, широко развитой и поэтически звучащей...»