Музыка

Трагический парадокс истории в том, что беспрецедентную исповедь гения оперно-симфонических блокбастеров, отравленных юдофобией, порнографией и сверхволей, воплотил безгрешный советский маэстро-еврей, чудом недобитый Сталиным и нацистами, и проживший в стране, наотрез отказавшейся от суда над собой и очищения её моральными богами. Об интерпретации же Рабиновича нельзя говорить: её надо слушать и молчать!

В ташкентской биографии Вайнберга были белые пятна. Например, нет сведений о том, как он попал в Ташкент, помог ли ему в этом вопросе Михоэлс, где он жил в самом начале эвакуации, когда была свадьба с дочерью Михоэлса Наталией Вовси, в чем заключалось его участие в написании музыки к драме «меч Узбекистана», которая стояла у истоков оперного жанра Узбекистана. На некоторые из них удалось найти ответ.

Музыка оратории, в сплетении четырёх иностранных языков, представляет и различные музыкальные средства выразительности, которые в соединении создают уникальную гармоническую и мелодическую палитру, организованную ритмом. Поскольку главным действующим лицом в оратории является хор, то полифония, многоголосие, и определила музыкальный склад произведения.

Мои лучшие ученики живут в Берлине, Манчестере, Париже и Нью-Йорке, чувствуют себя превосходно, пишут там хорошую еврейскую художественную музыку и… возвращаться не собираются. К тому же израильское общество в силу целого ряда причин отказалось от 2000-летней еврейской культуры рассеяния, её языка, музыки, литературы и театра — случай уникальный в современной истории (как, впрочем, и сама история народа).

В конце XX века не так много композиторов, равных Мечиславу Вайнбергу, — не только по фантастически многообразному охвату жанров и количеству созданных произведений (достаточно напомнить, что композитор сочинил 26 симфоний, опёр, 100 романсов, десятки камерно-инструментальных, концертных, оркестровых, хоровых сочинений, музыку к кино и спектаклям, радиопередачам), но и по глубине музыки и высочайшему уровню мастерства.

Гений никогда не пишет сам, мелодию ему диктуют свыше. Он просто пропускает её через себя. В чем, собственно, была работа Чайковского? В том, что он упрощал небесную музыку для таких как вы. Чтобы деньги заработать, славу, в историю попасть. А те, кто не упрощает, они в историю не попадают.

Современники утверждали, что музыкальный шедевр «Финляндия» больше способствовал освободительной борьбе народа, чем тысячи речей и памфлетов, — недаром же эта мелодия тогда фактически стала национальным гимном, и неспроста российские власти запретили ее публичное исполнение, даже насвистывание в общественных местах…

Поняла, что впервые совпали необходимые условия для существования в музыке: возможность играть как хочешь и умеешь, ежедневное присутствие в твоей жизни большого музыканта, который к тому же такой колдовски-непредсказуемый, почти сказочный персонаж, и уверенность, что сделанное тобой всегда будет им замечено, даже если он раскритикует результат.

Но людей, в конце концов, можно было понять — боялись за свои места. Но стране-то нужны были наши светлые головы, образование, трудолюбие, наконец? Нет, потакая своим прежним гражданам, она стремилась использовать нас только на чёрных работах, “забивая микроскопом гвозди”, что аукнулось через несколько десятилетий системным кризисом власти в маленькой стране, окруженной злобными врагами.

Благодаря Луизе Дмитриевне Резунковой, вдове Исаака Давидовича, в моём распоряжении оказались подлинники записки и письма И.Л. Андроникова, адресованных И.Д. Гликману из Москвы в Ленинград. С радостью предлагаю читателю «Семи искусств» их премьерную публикацию.

«И иногда вдруг случается счастливый момент, когда оказывается, что создан какой-то круг музыки — замкнулось! И получается сочинение»… А в стену снова стучали недовольные соседи: музыка Валерия Гаврилина им «мешала». Он опять (в который уж раз!) извинялся и уезжал в деревню — там, в избе, без соседей, писалось лучше…

Так или иначе, еврейская культура востребована мировым сообществом в качестве яркого, во многом дразнящего слух инобытия европейской культуры — то есть в том же самом качестве, в котором она существовала многие сотни лет.

Результаты моей работы были одобрены специальной комиссией, а, вернувшись в Омск, я поставил очередной темой кружка современной музыки, который я к тому времени почти успешно год вёл в музучилище, это произведение, чем невольно вызвал небывалый ажиотаж, наплыв публики (в основном, молодёжи, причём, не только из училища) и… пристальное внимание местного КГБ.

«Чувствовалось, что он хочет поднять провинциальный уровень до высшего образца, какой он знал, — до Московской консерватории. Отличники “при нем” вдруг стали получать четверки. Студенты и молодые педагоги, обсуждая экзамен, демонстрировали разнообразие вариантов удивленных физиономий (а среди них было множество всякого рода ректорских-проректорских дочек и других “родственников и знакомых Кролика”). “Ну как это?” — вопрошала одна из них, распахивая от возмущения и без того огромные греческие глаза. А вот так теперь будет — как в Консерватории, всем своим видом показывал Апресов, не вдаваясь в подробные объяснения».

«Но где ночевать? Перебирая своих знакомых, я, к ужасу, не смог найти ни одного, кто бы меня приютил с таким грузом, без непоправимого ущерба для последнего. И тут вспомнил свою спасительницу: “Маргарита, только она”. Но к ней нельзя идти просто так — как есть. Она ведь “спасительница”. Нужно поблагодарить, обставить встречу, а то обидится, не пустит, ибо с момента ее увольнения я так и не удосужился этого сделать. Проклиная себя за лень и непозволительную небрежность, возвращаюсь в магазин к знакомой продавщице. Прошу бутылочку “Советского шампанского” (а другого нет!). Продавщица узнала и с понимающей улыбкой на сей раз упаковала покупку в “фирменный пакет” с портретом Пугачевой. Потом опять иду в кондитерскую. Уже за пирожными. Трачу свои деньги, и утешает лишь то, что шампанское дешевле водки…»