Вечный конфликт между контролем и свободой…
В наше время информационная прозрачность даёт и свободы, и призрачность этих свобод. Парадоксально, но сейчас человек пребывает одновременно со всем человечеством и в то же время бесконечно одинок. Добровольная нумерация каждого, существующая на страницах замятинского романа «Мы», стала нормой. Александр Богданов построил мир на Марсе, спустя двенадцать лет Евгений Замятин поместил свой мир в новые джунгли. «Красная звезда» и «Мы» — пара утопии и антиутопии, где идеи вступают в диалог, точнее — жёсткое противостояние. Оба романа — утрирование идей, способных затронуть массового читателя. Можно ли назвать их художественными? Да, но с оговорками: в них есть герои и сюжеты, но они мимикрируют под беллетристику — всё это не более, чем обрамление конкретных идей. Так, мотивы героев в обоих романах надуманы, графичны и подчинены схематизации — картонные декорации, искусственные отношения. По сути, художественных чудес от подобных произведений и не ждут. Так зачем читать? Возможно, чтобы попытаться рассмотреть нарождающееся будущее… Осмысление технологических изменений своего времени можно почерпнуть едва ли не только из таких произведений, и, пожалуй, в этом и заключена их популярность.
Богданов — политик и философ больше, чем литератор. «Красная звезда» — утопический миф об идеальном обществе на Марсе, где прогресс вывел народ на грань вымирания и толкнул на порабощение других планет. В этом есть предупреждение — его главная мифологема. Думаю, что Александр Богданов и сам удивился, когда к ней пришёл, поскольку весь роман был панегириком некоемому идеальному обществу. «Мы» Замятина трудно воспринимать как самостоятельное произведение. Антиутопия предполагает утопию как источник для спора идей и, возможно, читать «Мы» Замятина нужно бы после внимательного прочтения «Красной звезды» Богданова. Подавление человека в романе «Мы» приняло абсурдную форму. Замятин создал мифический тоталитаризм на базе утрированного рационализма, которым пропитан роман Богданова. В «Красной звезде» свобода выбора и коллективизм — чуть ли не религия. Богданову его мир кажется привлекательным, по нему можно строить идеальное общество в России начала двадцатого века. Это коммунизм в представлении Богданова, практически его предвыборная программа. Политический жест.
Традиционный миф не имеет авторства. Утрированно — это фольклор, имеющий адресата — народ. События раннего мифа воспринимались коллективным сознанием как реальные. Происхождение космоса, Земли, людей — всё это было мифом, пока разум не нашёл всему приемлемых объяснений. Практическое предназначение мифа исчерпало себя, но адресат остался, и мифология заместилась мифологемами о тайном знании, недоступном непосвящённым.
Миф не претендует на объективную истину, но связан с реальностью теснее, чем принято думать. Ему верят, но чтобы стать настоящим, миф должен пережить своё время. «Совершенный мир» Платона и Томаса Мора — первые утопии — конструкты, созданные авторами для своего времени — стали мифами. Миф алогичен — однако содержит в себе колоссальную логическую правду. Образное мышление ближе к мифологическому, мифо-логическому — это тоже логика, но иная. Не нужно быть знатоком, чтобы воспринимать мифы Древней Греции: мультипликационные адаптации доступны детскому сознанию. Художественный образ многозначен и непереводим на язык логики. Образ — обобщение, логика — вычленение и структурирование. Обобщение предполагает упрощение, уплощение знаний о мире.
Однако мир усложнился, мифологем стало недостаточно. Они не соответствуют всеобщему уровню образования, многие изжили себя и стали артефактами истории. Так исподволь и появился жанр фантастики: Мэри Шелли, Владимир Одоевский, Жюль Верн, Герберт Уэллс. Но в таких произведениях художественный образ отступает и на первый план выходят умственные построения. Они ориентируются на передовую науку, на едва возникшие знания. Сциентизм сам по себе неплох, он сродни мифу — всё дело в количестве интенций. Знание с точки зрения сциентизма — высшая культурная ценность. Наукоподобное мифотворчество генерирует подобие мира — картонного, с подсветкой и звуковым сопровождением. Он должен предупредить обывателя об опасностях некоего мироустройства и сподвигнуть его на перемены. Упрощённую модель мира легче продать. В подобных произведениях текст уже не обязан быть высококачественным в художественном плане. Замятин, ответив Богданову, заложил основу двух полюсов мифотворчества: утопии и антиутопии. Дистопия противостоит утопии и опирается на неё. Продолжателями Богданова стали Айзек Азимов и Артур Кларк. Продолжателями Замятина — Джордж Оруэлл, Олдос Хаксли, Рэй Брэдбери. Пара «утопия — дистопия» иллюстрирует дуализм, и развитие идей во времени. Пережив своё время, такие пары превращаются в настоящий миф, где даже авторы становятся его частью. Антиутопии предупреждают об опасностях, кроющихся в утопиях. Одна монета, две стороны.
Можно сказать, что Богданов и Замятин создали алгоритм мышления нескольких поколений. Их романы — программы, запускающиеся всякий раз, когда общество сталкивается с неразрешимыми задачами. Спустя столетие мы видим, что оба мира возможны одновременно: усреднённая справедливость для каждого и тоталитаризм как его логическое продолжение. Утопия равенства требует тотального контроля и потери свободы каждого. Китайская модель — стабильность цифрового контроля; западная — чрезмерные свободы, санкционируемые правящими кругами. Российская — патриотизм как оплачиваемое народное волеизъявление. Кастовость из индийской национальной черты перерастает в мировой тренд. Новое и общее для всех, пожалуй, это трансгуманистическое направление. Трансгуманисты обещают освобождение человека, но их технологии уже сейчас создают класс «бессмертных элит», и это уже серьёзно. Представим себе мир, где каждый шаг, жест рядового члена сообщества окажется просчитанным... Кастовость станет незыблемой!
В сущности, Богданов и Замятин — за умеренный, разумный порядок. Тот, который всем несёт счастье и любовь по талонам. Цифровой человек, подчинённый алгоритмам, созданным даже не людьми, а ИИ, уже ходит по улицам. Единое мышление, единая идеология, единое счастье. Свобода умирает тихо и незаметно, замятинские «стеклянные стены» в каждом из нас. Всякий раз человечество скатывается к мифу, где спасение приходит через порядок. И всякий раз это путь к лагерям смерти.
Богдановский прогресс неумолим, он действительно выводит человечество на новые уровни жизни, понимания предназначения человечества. В его понимании — Космос — тот путь, который даст свободу каждому. Свободу и осознание собственной ценности. Бесценности. Земля уже мала человеку, именно в космосе его ждут и свобода и прогресс. Наука и идеология переплетены, их задача — вести за собой. Произведения Богданова и Замятина стали средствами омифологизирования сознания целых поколений. На борьбу с «неразумными» правительствами поднимается студенческая молодёжь — целевая аудитория идеологизированного научпопа. Гипертрофированный рационализм и культ всеединства в «Мы» превращаются в инструменты подавления личности. Замятин разрушает модель мира Богданова. Если в «Красной звезде» наука — инструмент прогресса, то в «Мы» она становится орудием репрессий, личность сведена до «нумера», а любовь вдруг становится врагом миропорядка.
Баланс между наукой и этикой — проблема, которую человечество решает сегодня. Справедливая конкуренция и равенство — антагонисты. Что такое справедливая конкуренция не ответит ни один оракул, разве что философ попробует проскользнуть между Сциллой и Харибдой вопроса. Уэллс в «Войне миров» не ставит под сомнение агрессивность марсиан. У Богданова иначе: он описывает рефлексии правителей Марса до этапа порабощения. Марсианское человечество в «Красной звезде» превосходит земное в нравственности. Наверное, это продиктовано стремлением подогнать постулаты коммунизма под миф о справедливом мироустройстве. Светло-научная утопия Богданова разбивается антиутопией Замятина, и вторая становится инструментом построения иной реальности.
Многое у Богданова оказалось написанным на опережение. «Тектология» Богданова, НОТ — звенья одной цепи. Развитие системного мышления, переливание крови, предвосхищение кибернетических методов — лишь немногое из того, что можно вспомнить. В «Красной звезде» всё это представлено как реальность иного мира: синтетические материалы, видеосвязь, ядерная энергетика, космические полёты на минус-материи, антигравитация, управление производством через компьютерные сети, эвтаназия. И практически всё это — наш мир! Утопия как руководство к действию? Ленин устранил Богданова с политической арены и влияния на двадцатый век, Богданов ответил влиянием на двадцать первый. Идеи богостроительства в России — откуда вдруг этот массовый исход коммунисток и комсомолок в христианки?
Литература не только отражает мир, она его формирует. Произведения Богданова и Замятина так и остались непревзойдённой парой, иллюстрирующей фундаментальное противоречие человеческой цивилизации: стремление к идеальному обществу и скатывание в тоталитаризм. Баланс свободы и контроля вроде бы должен приводить к идеалу, но всякий раз ведёт к потере и свободы и контроля. Замятин — это коррекция Богданова, антиутопии — коррекции утопий. Коррекция планов человечества, позволивших себе выйти далеко за пределы возможностей человечества. Коррекция фантазий, глобальных планов. Так при чем здесь миф? Миф это тоже план, который человечество ставило перед собой. Не только объяснение мира, но и программа действий. Боги давали не просто картину мироустройства, а предписания: как жить. Современная утопия делает то же самое, но без богов. Вместо воли богов — коллективный разум. Современные жертвоприношения закамуфлированы и более жестоки — под нож идут поколения. Вместо жертвоприношений — планы переустройства сообществ, битвы народов.
Так кто они — Богданов и Замятин — демиурги, задающие человечеству траекторию или мечтатели, беспомощно машущие волшебной палочкой литературы? И то, и другое. Но с поправкой на время. Богданов — демиург, который хотел строить реальность. Его марсианская утопия — не мечта, а чертёж. Он всерьёз предложил человечеству план и, как ни странно, его услышали. Да, в России его отстранили от власти — и он стал беспомощным мечтателем с волшебной палочкой литературы. Но палочка оказалась сильнее ленинской власти: XXI век уже работает по его чертежам.
Замятин — читатель, увидевший худший вариант развития событий. Он сказал: «Смотрите, это кошмарный тупик». Его антиутопия — не программа противодействия, а предупреждение. Так кто он, беспомощный литератор? Да, но он же и пророк. Пророк, которого не слушают, всё равно пророк.
Богданов — демиург, которому не дали строить. Замятин — мечтатель, который стал корректором. Оба машут палочкой литературы. Человечество берёт у первого планы, у второго — предупреждения и идёт дорогами жертвоприношений.
Последователи Богданова и Замятина тоже машут палочками в меру своих способностей. Азимов, Кларк — машут в сторону прогресса. Оруэлл, Хаксли, Брэдбери — в сторону предупреждений. Волшебные палочки у всех разные, но материал один: человеческий страх. Это канат, который человечество перетягивает то в одну сторону, то в другую. Богданов тянет в сторону плана, коллектива, науки-религии. Замятин тянет обратно — страхом, предупреждением, «стеклянными стенами». Последователи подхватывают. Человечество стоит посередине, и канат ходит туда-сюда. А истина — где она? Спросите об этом у тихих молельщиц. Спросите у страждущих. Истина не в утопиях. Не в антиутопиях. Не на канате, который перетягивают демиурги с палочками. Она там, где люди молятся и страдают. Сначала была Античность, мифы. А потом пришло христианство. Не наоборот! Если миф — это план, программа действий, то христианство — смирение, спасение души. Душа — то, чего вроде бы нет, становится тем, что нужно спасть. Не тело спасть, а душу. Сначала — Античность, мифы. Потом — христианство. Бог смеётся над нашими планами.
«…в самый темный час тихие молельщицы отстояли нас…» (С. К.)
Не демиурги с планами. Не Богданов с чертежами Марса. Не Замятин с предупреждениями. А те, кого не видно, кто не перетягивает канат, кто просто молится в тишине. Они — причина, почему мы до сих пор есть. Они появляются именно тогда, когда планы рухнули, канат порвался, и человечество уже никуда не тянет. В самый тёмный час. Они — не часть системы «утопия — антиутопия». Они — разрыв системы. Ответ на безвыходность, которую не лечат ни Богданов, ни Замятин. Это дорога к Богу не через планы и комфорт. Через тёмный час и тихих молельщиц. Планы — это уже чисто человеческое, коллективное — и это за Богданова. Человечество творит свой миф, создаёт богов и уничтожает их. Утопия делает то же самое, но через идеальное общество и прогресс. Человечество, преодолевая замятинский страх, возвращается к христианскому милосердию. Миф строится на вере и работает там, где логика бессильна. Дуальность есть основа мифа? Человечеству не под силу отказаться от прогресса — это реальность, не утопия или антиутопия. Контроль есть производственная необходимость прогресса, но обесчеловечевание не является его обязательной составляющей. Любой строй, назови это новым «измом», настроенный на подавление, будет бесчеловечным.
Баланс между научным прогрессом и этикой — проблема этого дня, этой минуты. Вера в идеальный миропорядок постепенно смещается с загробного мира в реальный мир — у человека есть потребность существовать в обществе, где возможности для его полноценного существования равны и незыблемы. От богов Олимпа — к пятилетним планам, от марсианской утопии — к цифровому апокалипсису. Как избежать ловушки антиутопии и сохранить в центре современного мифа человека, способного любить и прощать, сострадать? Где найти такую волшебную палочку…
Светлана Крюкова. Поэт, эссеист. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького.
Автор стихотворных книг «Интерактивное небо» (2018), «Это неОбо мне» (2023), «Под небом Древней Греции» (2023). Стихотворения, эссе публиковались в различных журналах, альманахах.
