Полифония в семи частях
Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,
Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли.
(Симонид Кеосский, перевод Л. В. Блуменау, эпитафия на могиле спартанцев в Фермопилах)
Часть I. 12 июля 2013 года — 70 лет спустя. Из дневника любителя истории.
Мир, в котором мы сегодня живём, стал таким, каков он есть, в результате нескольких — совсем немногих — ключевых событий. Одним из них, конечно же, была битва при Фермопилах. Думается мне, без большой натяжки можно сказать, что вся история античности и унаследовавшей ей западной цивилизации пошла бы иначе, если бы не те три сентябрьских дня бесконечно далёкого 480 года до нашей эры. Три дня, в течение которых весьма ограниченные силы греков, ведомые тремястами спартанцами, в узком, несколько шагов в ширину обрывистом проходе между скалами и морем, сдерживали гигантскую армию владык тогдашнего мира, персов. Грандиозное историческое, моральное, духовное значение Фермопил, битвы в конечном итоге проигранной, было несомненным как для современников, так и для поколений их потомков, и множество великих пиитов — от лорда Байрона и кончая… впрочем, нет, конца здесь нет и быть не может — воспевали и продолжают воспевать тех легендарных героев.
Но не всем — далеко не всем — поворотным событиям истории повезло с признанием их значимости так, как Фермопилам. Возьмём, например, не такую уж давнюю Вторую мировую войну, раны и переживания которой всё ещё свежи в каждой семье бывшей Советской империи. И эпохальные сражения той великой войны совсем ещё не отошли в прошлое — Москва, Сталинград, Сицилия, высадка в Нормандии, десять сталинских ударов 1944 года, Берлин, и даже Эль-Аламейн — битвы эти, без которых не было бы победы над нацизмом, хорошо известны. Для меня же всегда особняком стояло другое сражение, которое сегодня видится ключевым, определяющим, главным в той страшной войне. Великая сечь, сравнимая по своему значению с Фермопилами. Грандиозная танковая баталия 12 июля 1943 года у деревни Прохоровка. Именно там, под Прохоровкой, произошёл поворотный момент в Курской битве, провал операции «Цитадель» — что, в свою очередь, определило перелом на всём европейском театре военных действий, поворот во всей Второй мировой войне. Но как понять ту битву, не войдя в тот день, в тот огонь?
Часть II. 12 июля 1943 года — Лёд и пламень. Летчик-истребитель, капитан Барсуков.
Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя.
(Нет большей любви той, как положить жизнь за друзей своих.) Евангелие от Иоанна (15:13)
Мой друг, наш военврач, любит повторять, что, мол, чтобы понять, что такое война, нужно посидеть в окопе пять минут под бомбёжкой. И всё — полное представление, и полные штаны гарантированы! Ну, не знаю, не знаю. Ему видней, конечно, — он на передовой, да по медсанбатам помыкался. Я вот — лётчик, в окопах не сидел и под бомбёжками не был. А что такое война — понял очень быстро. В 41-м зимой, по льду Ладоги шли грузовики с продовольствием в блокадный Питер, а немецкие штурмовики и бомберы «работали» по ним с невиданным остервенением. Ну а мы всё это хозяйство прикрывали — над этой чудовищной ледяной дорогой шёл нескончаемый воздушный бой. Самолётов у нас было достаточно, а лётчиков подготовленных — кот наплакал. Взлетаешь, рубишься с немцами, пока боекомплект и бензин не кончаются, возвращаешься на аэродром, а там тебя уже полностью подготовленный другой самолёт ждёт. Из кабины — в кабину, и назад в эту воздушную карусель! После 5–6 боевых вылетов подряд ребята прямо из кабины падали в снег и засыпали. И разбудить их нельзя было никакими медицинскими средствами. Это, конечно, о тех, кто возвращался...
Обгорел я там — мессеры подожгли. Пламя в воздухе сбить не смог, но умудрился посадить горящий ястребок свой. Жив остался, но лицо потерял, сожгло мне лицо. Совсем. Доктора колдовали, кожу оттуда и отсюда пересаживали... В общем, детям показывать нельзя меня. И женщины стекленеют, когда меня видят. А вот танкисты привечают, за своего считают — у них у многих морды «ошпаренные». И сегодня над Прохоровкой я танкистам, друзьям моим помог, как мог. Моя эскадрилья три ихних штурмовика приголубила, да два мессера в землю вогнала. Одного из них я лично один-на-один сделал. Ну а потом меня подбили. И самолёт уже не слушался, понятно было, что на посадку не дотяну. А прыгать… да какое там прыгать — фонарь огнём заклинило, не вылезти. Пара их «Тигров» близко оказалась, так я в них с таким расчётом, чтобы обоих уделать, сверху и врезался. Как я и говорил, чем смог — своим друзьям-танкистам помог. Вот вам и вся война! Для меня она на этом закончилась. Так в окопах побывать и не пришлось...
Часть III. 12 июля 2018 года — 75 лет спустя. Из дневника любителя истории.
5 июля 1943 года Германия проснулась от звуков фанфар, рвущихся из всех репродукторов. Восторженные дикторы наперебой извещали о том, что сегодня на рассвете — по приказу фюрера — победоносные войска фатерланда неудержимым железным потоком ринулись на город Курск! Это было началом операции «Цитадель», колоссальным ударом по Курской дуге, событием, к которому обе стороны тщательно готовились долгое время, операции, на которую немцы возлагали особые надежды — остановить, повернуть вспять надвигающуюся на них катастрофу.
К 12 июля первые две, самые укрепленные линии глубоко эшелонированной обороны советских войск были прорваны. В завершающий удар на третью, последнюю линию обороны были брошены отборные танковые соединения. На самом острие атаки шли элитные «панцирные», то бишь бронетанковые, дивизии СС «Адольф Гитлер» и «Великая Германия», поддерживаемые моторизованной дивизией СС «Мертвая голова». Цвет немецкой военной машины — отборные части, укомплектованные лучшими бойцами империи. Своего рода «Бессмертные» того времени — тысяча воинов, составляющих личную охрану Ксеркса при Фермопилах. Лейб-гвардия…
Наступающие использовали новейшую бронетехнику – мощные тяжелые танки «Тигр», средние танки «Пантера», самоходные установки «Фердинанд». Главное направление удара – на неприметную и доселе никому не известную деревню Прохоровка, за которой простирался вожделенный оперативный простор, возможность охвата огромной группировки советских войск. Навстречу этой железной лавине смерти вышли танки 5-й гвардейской танковой армии генерал-лейтенанта Ротмистрова. Началось крупнейшее танковое сражение в мировой истории. Встречный танковый бой, сотни машин с обеих сторон, стиснутых, как и бойцы при Фермопилах, на крайне ограниченном пространстве – в узком коридоре между рекой Псёл и железнодорожной насыпью. Только вот узость эта отражала прогресс техники — ширина танкового ристалища составляла несколько километров, а не несколько десятков шагов. Однако же имеющееся пространство было точно так же плотно упаковано – только не гоплитами, тяжеловооруженными греческими пехотинцами, плечом к плечу стоящими в фаланге, а бронированными махинами, теснящимися, как лосось, рвущийся вверх по узкой реке на нерест. Битва в этой теснине шла на необычно близком расстоянии, врукопашную, если только можно применить этот термин для танкового боя. Массовые танковые тараны, беспощадные выстрелы из пушек в упор, вбок, где танковая броня послабее… Огонь, море огня – горело все, даже то, что не может гореть. Горела земля. Горел воздух. Ад, инферно. Беспримерное сражение сонмищ машин, изрыгающих огонь и смерть, и людей, живыми сгорающих внутри этих машин.
Часть IV. 12 июля 1943 года — Смерть в аду. Водитель Т-34, гвардии сержант Епифанов.
Аще зерно пшенично, падъ на землю, не умретъ, то само пребываетъ;
аще же умретъ — мног плодъ сотворитъ.
(Если пшеничное зерно, упав в землю, не умрёт — оно останется одно;
а если умрёт — принесёт много плода.)
Евангелие от Иоанна 12:24
Жар. Грохот. Нестерпимый жар и грохот, рвущий перепонки. И боль! И запах — запах горящего бензина и плавящегося металла. Того самого металла, из которого сделана коробка, где я сижу. Я — водитель. Коробка — мой танк. Мой гроб. И огонь, всюду огонь! Он рвётся ко мне через смотровую щель и жжёт лицо. Ленка говорила, что у меня роскошные ресницы, на зависть всем женщинам. И целовала меня в глаза... Больно, как больно! Странно, что я ещё что-то вижу. А-а, вот они, гады... катаются по земле... пытаются сбить пламя с комбинезонов. Давить! Ещё чуть влево — и давить! А утро ведь было прохладным, не предвещало... А потом — сорванный голос комполка, перекрывающий рёв моторов: «Вперёд! Делай как я!» Его танк и сгорел первым. А я почему-то ещё жив, ещё мучаюсь, делаю, как он. Удар, чуть голова с плеч не слетела — неужели это моя пушка выстрелила? Как же это? Они же все мёртвые, мои ребята, нам же в башню прямым попаданием... А, это не мы, это в нас опять попало. И горю, я горю... Как больно! Больно-то как! И не выбраться уже, уже не выбраться! Да и зачем — там тоже, только огонь, всюду огонь. На таран! Лишить хода, боекомплект взорвётся — сгорим вместе! Вбок, вбок ему, суке... Лена... Есть! Всё...
Часть V. 12 июля 2023 года — 80 лет спустя. Из дневника любителя истории.
В ключевой момент боя, когда, казалось, уже ничто не способно было остановить неумолимо продвигающуюся вперед немецкую армаду, генерал Ротмистров принял, наверное, самое тяжелое решение в своей жизни — бросить под гусеницы «Тигров» бригаду легких танков, чтобы хоть как-то задержать, отсрочить кажущийся неминуемым прорыв. Эти несколько страшных минут оказались решающими, позволили подтянуть дополнительные соединения, ввести их в надвигающееся цунами огня, и встречный бой разгорелся с новой силой — ещё яростнее. Немцы дрогнули и начали отступать, перейдя к концу дня в глухую оборону. Поле битвы осталось за 5-й гвардейской армией, что, по логике происходящего, да и по установленному тысячелетиями критерию войн, означало победу.
Большое видится на расстоянии. Лишь годы спустя, в 1962 году, Павлу Алексеевичу Ротмистрову было присвоено звание Главного маршала бронетанковых войск, он стал Героем Советского Союза. А тогда, сразу после Прохоровки, его отстранили от должности, хотели судить за огромные потери танковой техники. И спасло его только решительное вмешательство любимца Сталина, начальника Генерального штаба маршала Василевского, который хорошо понимал, что именно произошло под Прохоровкой. А вскоре Ротмистров отошёл от командования войсковыми операциями. И в бой танки больше не водил. Думаю, что после армагеддона Прохоровки, после страшной гибели сотен танкистов, посланных им на смерть, – просто не мог, что-то сломалось в душе, и судьба, смилостивившись, пошла ему навстречу… Служил заместителем командующего бронетанковыми войсками Советской армии, возглавлял танковые войска в группе советских войск в Германии, руководил академией бронетанковых войск.
Думаю, что до конца жизни он горевал, что не сгорел, не погиб, не лёг в землю в тот роковой день под Прохоровкой.
Часть VI. 12 июля 1995 года Жизнь после смерти. Отец Митрофан, он же бывший водитель Т-34, гвардии сержант Епифанов.
Яко мертв бех, и се жив есмь во веки веков.
(Я был мёртв, и вот — жив во веки веков.)
Откровение 1:18
Отец Митрофан стоял у дверей нового храма святых первоверховных апостолов Петра и Павла, будто не решаясь войти. «Господи, упокой их… укрепи меня… и прими мою благодарность» - прошептал он. Жизнь прожита — 74 года — не шутка. И всегдашнее ощущение, что однажды ему придётся вернуться... На то самое поле. К тем самым ребятам.
Тогда, в 43-м, его выбросило из люка ударной волной, и он очнулся уже в санитарном поезде. Месяц ничего не видел, думал — всё, конец. Но зрение вернулось. Ожоги были жуткие — больше года провалялся по госпиталям, тело зажило, а душа — нет. Он мучился, что живёт вместо других. Домой не вернулся — лицо обгорело страшно, его все равно никто не узнал бы. Женился на Ксюше, медсестре, которая выхаживала его в самом первом, прифронтовом госпитале. Уехали в её село под Тамбовом. Работал там трактористом, потом — заведовал мастерскими. Работал много, честно. Только по ночам вскидывался с криком — от того жара, от того удара по танку, от того грохота, который навсегда поселился в нём.
А после того, как Ксюша умерла при родах, и дом опустел, он понял: жить дальше можно только так, чтобы хоть чем-то оправдать своё тогдашнее чудо. Пошёл в семинарию. Не шибко речист, неловок, стеснялся своих ожогов — но приняли. Сказали: «Смирение — это тоже путь». И он пошёл. В большом селе, куда его потом направили, был беспокойный приход: пьянки, драки, бедность, обиды. Он мирил, хоронил, крестил, утешал. «Носите тяготы друг друга, и таким образом исполните закон Христов» — повторял он себе запавшие в душу слова из послания к Галатам. Так прошла жизнь.
И вот теперь — храм на том самом месте. Прохоровка. Поле, где он горел и не сгорел. Земля, в которую его почти забрало пламя. Он вошёл в совсем недавно освящённую церковь, перекрестился тихо, как бы украдкой, и подумал:
— Ребята… я пришёл. Как обещал.
И добавил ещё — одними губами:
— Живу за всех нас. Пока могу.
Часть VII. 12 июля 2025 года — 82 года спустя. Из дневника любителя истории.
В этом году исполнилось восемьдесят два года со дня битвы при Прохоровке. Современная историография, в особенности историография Второй мировой войны, пересматривает всё и вся. Не победа, а поражение. Не герои, а преступники. Не полководцы, а тупые недоучки. Не встречный танковый бой под Прохоровкой, а бессмысленная мясорубка, в которой бездарно погибли тысячи советских танкистов и были потеряны сотни танков. Все это я знаю, читал, слышал, видел. Так же, как и рассуждения о героях Фермопил, о спартанцах – мол, жестокие, бессердечные, враги демократии, не желавшие ничего знать, кроме войны, неискушенные в мирной жизни, жившие за счет порабощённых мессенцев, убивавшие своих рождённых слабыми детей, и прочее, и прочее, и прочее. Бог им судья, этим историкам.
Это время, эта битва, эти люди ушли в прошлое. Выжившие в этом сражении, пережившие его, уже присоединились к погибшим. Они опять вместе, те легендарные бойцы 5-й гвардейской танковой армии – русские, украинцы, евреи, татары, грузины... Те, кто живыми сгорели в танках, задохнулись от дыма, были разорваны снарядами, соединились со своими товарищами, которым посчастливилось уцелеть в тот день, вернуться после войны домой, родить и вырастить детей. Они опять вместе. Их путь закончился. Осталось лишь то, что они спасли — наша жизнь. И тот мир, в котором мы сегодня живём.
Ну, и в качестве, так сказать, «постпиграфа», то есть эпиграфа, завершающего текст, вспомним слова из знаменитой надгробной речи в честь афинян, павших при защите Коринфа:
«Думали они – в случае поражения они погибнут
лишь ненамного раньше других, а в случае победы
освободят и других. Умереть – общий всем удел,
а быть героями – удел немногих».
Лялин Давид Самуилович родился в 1955 году в Ленинграде. Жил на улице Марата, затем у Сенной площади и на углу проспекта Майорова (ныне Вознесенского) и Фонтанки. Кандидат технических наук. С 1990 года живёт и работает в Атланте (США). Публиковался в журналах «Семь искусств», «Мастерская» (Германия), «Чайка» (США). Автор книг «Сквозь призму шахмат. О любви и прочем» (издательство «Семь искусств», Ганновер, 2023, русский язык) и «Рассказы дедушки, который сам когда-то был внуком» (Sandermoen Publishing, Цуг, Швейцария, 2025; русско-английское издание).
