«Кузнечик! Нет, просто типичный кузнечик! Это же надо!» — так я каждый раз мысленно ухмылялся, заходя в лифт вместе с соседкой, жившей где-то на верхних этажах. Я жал на шестой, а она не то на двенадцатый, не то на тринадцатый. Я особенно не присматривался. Если эта особь женского пола и интересовала меня, то исключительно как преуспевающего автора любовных романов. Литератор ведь всегда ищет в среде обитания что-нибудь эдакое, нетривиальное, чтобы потом вставить в нужном месте очередного опуса. Обитательница верхотуры обладала уж точно не банальной внешностью. Серые, чуть раскосые глаза были широко поставлены и, казалось, пытались наружными углами дотянуться до висков. Светлые, на вид жесткие волосы были коротко острижены. Крупный нос с широкой переносицей, длинная верхняя губа, большой рот, немного скошенный подбородок — все это определенно придавало женщине сходство с прыгучим насекомым. Впечатление усиливалось еще и из-за длинных по сравнению с худым, небольшим туловищем рук и некоторой сутулости. Казалось, она сейчас отведет локти назад, оттолкнется от пола и прыгнет в воздух...
Но ничего такого не происходило. Я покидал лифт, молча кивнув, а соседка ехала выше. Мы ни разу не обменялись ни единым словом. С какой такой радости я — импозантный тридцатипятилетний редактор отделов прозы в глянцевом литературном журнале и процветающем издательстве, специализирующемся на гламурном чтиве, — проявлял бы инициативу и затевал из вежливости коротенький диалог, к примеру, о погоде, с этой несуразной дамочкой?! Типаж зафиксирован в памяти — и довольно!
Однажды осенним вечером я подъехал к своему дому на машине, замешкался, вынимая из багажника пакет с провиантом для ужина, и тут увидел в свете фонарей ту самую соседку. Она была одета в серое осеннее пальто наподобие балахона — тренд тогдашнего сезона. Остроконечная зеленая вязаная шапка заставила меня тихонько хихикнуть: для кузнечика — в самый раз. Но, видно, «насекомое» подвернуло лапку, поскольку хромало. К тому же, оно тащило в руке довольно большую и, очевидно, тяжелую картонную коробку и поэтому еле-еле брело. Мы подошли к подъезду одновременно. Я галантно распахнул входную дверь, вызвал лифт, однако тот и не думал приезжать. По лестнице вниз лихо сбежала юная парочка с четвертого этажа и хором сообщила, что лифт еще днем сломался, и неизвестно, когда его починят.
Ну, мне-то взлететь на шестой этаж труда не представляло, а вот как это хромое чудо будет взбираться, да еще и с грузом? Ладно, проявим гуманность и милосердие! Я с максимально возможной сочувственной миной предложил соседке донести коробку до нужного этажа. Она со вздохом согласилась: «О, спасибо огромное! Я бы не стала Вас обременять, но, как назло, на подходе к дому поскользнулась на мокрых листьях и подвернула ногу. И, по закону подлости, именно сегодня купила отличную кастрюлю-скороварку, а она довольно тяжелая. И тут — на тебе! — лифт не работает... Невезение, в общем!»
У нее оказался приятный голос. Кузнечик должен скрипеть, стрекотать, шелестеть — но нет, я услышал звучное, мягкое контральто! Да и речь была хорошо сконструирована, я это всегда автоматически фиксирую. Мы медленно поднимались вверх по лестнице, женщина опиралась на перила и морщилась от боли в ступне. На четвертом этаже она попросила разрешения немножко перевести дух. Я вытащил сигареты, предложил даме, она кивком поблагодарила, и мы закурили. Пальцы у соседки были тонкие, нежные, с ухоженными ногтями, покрытыми светло-розовым лаком. Интересно, кем она работает?
Я затянулся, осторожно выпустил дым в сторону и вежливо констатировал: «У Вас красивые, аккуратные кисти. Обычно такие руки бывают у людей интеллигентных профессий».
Собеседница взглянула на меня и усмехнулась: «Спасибо, что не стали говорить о погоде. Я оценила. А по специальности я эколог, работаю сейчас в одном международном проекте. Ну а Вы, если не секрет, чем занимаетесь?» Выслушав ответ, соседка опять усмехнулась: «Занятно. Может, когда-нибудь буду гордиться тем, что жила в одном подъезде с классиком литературы, и он мне однажды дотащил на двенадцатый этаж кастрюлю-скороварку».
Странно. Обычно молодые некрасивые женщины робеют при общении со мной, но эта вела себя непринужденно и даже позволяла себе легкую иронию. В ответ на ее реплику я счел за благо промолчать. Мы докурили, снова двинулись вверх и кое-как доползли до нужного этажа.
После слов благодарности и довольно крепкого рукопожатия соседка опять улыбнулась своим большим ртом (мне почему-то это действовало на нервы, хотя зубы у нее были хороши: белые, ровные, ладно пригнанные) и предложила: «У меня есть вчерашний борщ. Хотите борща? Я к Вам не буду приставать, не переживайте!» Я собрался было жестко отреагировать: что она себе позволяет?! Но неожиданно жутко захотелось настоящего домашнего борща, а не кулинарных полуфабрикатов. К тому же, желудок активно требовал пищи. Поэтому я всего лишь хмыкнул: «Ладно, раз приставать не будете, то я за свою нравственность спокоен. Кстати, мой ужин со мной, в пакете. Пусть будет дополнением к Вашему борщу! И еще: меня зовут Алекс». Хозяйка вскинула ресницы: «Очень приятно. Алла».
Я помог ей снять пальто, под ним оказалось платье из темно-синей ткани с сероватым отливом. Бедняга здорово хромала, и я носил столовые приборы, хлеб, тарелки с закусками из кухни в комнату и заодно рассматривал обстановку. Квартира находилась над моей, так что планировка была одинаковая. Немного мягкой мебели в приглушенных серых тонах. Похоже, что «кузнечику» этот цвет по душе. Несколько неплохих акварельных этюдов на стенах. На полках хорошие книги. Никаких гламурных романов, которыми я себе зарабатываю на хлебушек.
Алла вкатила столик с кастрюлей и глубокими тарелками, потом открыла бар, спросила, что буду пить. Я бы выпил водки, но выбрал минеральную воду, иначе это была бы уже совсем пошлая комедия и явный перебор. Женщина пожала плечами и разлила по стаканам минералку, а по тарелкам борщ. Он оказался очень вкусным: огненно-горячим, наваристым, ароматным. Закуски из супермаркета и пирожные из кафе были тоже вполне приемлемы.
За ужином мы непринужденно беседовали обо всем и ни о чем. Я был большим специалистом по части пустой болтовни, но и дама не отставала. За час мы умудрились не узнать друг о друге ровным счетом ничего. Я не заметил ни осторожного зондирования моего семейного положения или материальных возможностей, ни малейших признаков кокетства. Похоже, моя соседушка и впрямь редкий экземпляр! Зато едва заметная ироническая нотка в тоне собеседницы была то и дело слышна, особенно когда я пустился в сложные мудрствования по поводу современной литературы. Она слушала внимательно, не перебивала, но бровь иногда поднималась кверху, а ресницы, наоборот, опускались, чтобы скрыть усмешку в глазах.
После ужина я отнес грязную посуду в моечную машину на кухню, церемонно поблагодарил хозяйку и откланялся. Дома во мне стала нарастать досада. Эта нескладная, неказистая особа держалась как минимум, на равных со мной — элегантным, вальяжным эстетом. Кузнечик оказался воистину жесткокрылым, и это раздражало. Заснул я в весьма паршивом настроении.
На следующий день, в пятницу, лифт починили. Соседка мне не встретилась. В субботу я обнаружил, что хлеб закончился, и отправился в магазин. Ночью похолодало до нуля, опавшие листья покрылись тончайшим ледком, и стало очень скользко. Я вспомнил о хромоножке с двенадцатого этажа. Что ж, проявим благородство еще раз и доставим пострадавшей батон и пакет молока.
Я занес домой собственные покупки, а потом поехал наверх с «гуманитарной помощью». Дверь в нужную квартиру была открыта настежь, а сама хозяйка как раз закончила мыть полы в коридоре и выкручивала тряпку над ведром. На ней были ярко-голубая футболка и оранжевые бриджи. Увидев меня выходящим из лифта с «дарами», она удивленно качнула головой: «Алекс, Вы ко мне? Проходите. Только осторожно, пол еще влажный...»
Я поспешил объяснить, что характер моего визита исключительно благотворительный, упомянул мерзкую погоду и гололедицу. Алла улыбнулась: «Нога моя получше, видите, я даже уборку затеяла, но всё-таки не решилась выйти из дому при такой скользоте. Так что батон и молоко очень кстати!» Мне опять в ее голосе почудилась едва заметная насмешка, тем более что из кухни доносились запахи сдобы и ванили, смешанные с ароматом итальянских трав. Женщина заметила, что я потянул носом, и пояснила: «В отсутствие хлеба я испекла пирог с черносливом и курагой и приготовила к стейкам пасту с томатом, сыром и овощами. Раздéлите со мной трапезу? И батону Вашему найдем достойное применение». Ну, что ж... Трапеза так трапеза... Поглядим, что будет дальше... И я шагнул в комнату.
Хозяйка открыла бар: «Опасаюсь, что Вы из скромности опять выберете минеральную воду, поэтому намерена предложить в качестве напитка «Кьянти». Не возражаете?» Я взглянул на бутылку и воскликнул: «Ого! Откуда такая роскошь в нашем городе?» Дернулось плечико: «Я была в Риме на конференции, привезла оттуда...» Ишь ты... В Риме она была... М-да... Прыгучий кузнечик, однако...
Ладно, ответим достойно! Вслух я произнес: «Сеньора, я отлучусь, с Вашего позволения, на две минуты и доставлю кое-что к десерту!» Я спустился к себе и вернулся с пузатой бутылкой «Хеннесси»: «Вот, это к кофе, возьмите!» Бровь ушла вверх, ресницы вниз. Кажется, ей снова смешно... Видимо, в этом доме потребляют исключительно «Реми Мартен»!
За столом я поинтересовался: «Такой праздничный обед — это в честь какого-то события? Или Вы ждали гостей, а тут явился я и поглощаю чью-то порцию? Вот уж верно, что незваный гость хуже татарина!»
Взгляд прямо в глаза, голос очень спокойный: «Нет, не волнуйтесь, я никого не ждала. Обед обычный. Люблю себя побаловать вкусностями, тем более в выходной день. А добрый гость всегда кстати».
Снова ничего не значащая вежливая светская болтовня. Никаких томных взглядов, соблазнительных поз. Никаких вопросов на личные темы. Вообще никаких признаков женской заинтересованности. Хитиновая особь, однако... Дружеское рукопожатие по окончании обеда. То есть, абсолютно никакой динамики. Занятно...
За всю рабочую неделю она мне ни разу не попалась на глаза. В пятницу вечером я приобрел все для ужина и, выйдя из машины перед домом, взглянул на окна на двенадцатом этаже. Темно. Значит, мадам, то бишь, сеньора, еще не вернулась. Я уселся на лавочку и закурил. Две сигареты спустя в свете фонарей обозначились серый балахон и зеленая насекомая шапка. Кузнечик, видимо, устал и передвигался медленно. Я поднялся навстречу: «Добрый вечер, Алла! А я Вас жду! Позвольте пригласить Вас разделить мой скромный холостяцкий ужин! Повар из меня никакой, но надеюсь, что закуски из ресторана всё же окажутся съедобными». Она махнула лапкой в лайковой перчатке: «Я согласна, спасибо! Дома еще надо что-то на ужин соображать, а тут вот такая лафа!»
Вошли, сняли верхнюю одежду. На ней бледно-сиреневый брючный костюм. А под ним, наверное, хитин? Если сжать покрепче, то хрустнет? А потом панцирь рассыплется на мелкие кусочки?
Накрыли на стол. Едим, беседуем. Ни тени робости или скованности. Полная непринужденность. Пьет очень умеренно. Элегантно курит. Смотрит в глаза очень прямо и спокойно. Мне эти гляделки надоели, и я ответил тем самым мужским взглядом, смысл которого нетрудно угадать. Она поднялась, подошла к окну, отодвинула штору и созерцала осеннюю муть до тех пор, пока я не приблизился и не обнял за плечи.
Я собирался дать матч-реванш. Показать мастер-класс. Разбить жесткий панцирь. Заставить кузнечика радостно стрекотать и сучить лапками. Ничего из этого не вышло. Ровным счетом ничего... Я просто забыл о своих воинственных намерениях в ту же секунду. Какой там хитин, какие лапки! Нежное, шелковое тело... Ласковые, легкие руки... Мягкие, горячие губы... Стремительное падение на дно океанской впадины и радужные волны света...
Она не осталась ночевать. Просто встала, оделась, пожелала спокойной ночи, вышла из квартиры и вызвала лифт. Я слышал, как она у себя на этаже хлопнула дверью.
Мы встречались пару раз в неделю, то у меня, то у нее. Ночевал всё же каждый на своей территории. Неприкосновенность личного пространства... Независимое существование... Ах, да, еще гендерное равенство... Это не обсуждалось вслух, но читалось между строк. Да пожалуйста! Сколько угодно! Кто же против? Все за!
Я поздравлял себя с с удачей. Не надо тащиться на любовное свидание через полгорода, в промозглый холод, разгоняя «дворниками» мокрую снежную кашу на лобовом стекле. Достаточно просто взбежать по лестнице на двенадцатый этаж или, наоборот, широко распахнуть двери в свою квартиру. Отличный ужин, великолепный секс...
В темноте спальни ее некрасивость становилась незаметной. Кузнечик женского пола, попрыгунья-стрекоза, муха-цокотуха — да какая разница, если каждый раз улетаешь в звездные дожди, словно переживаешь первый юношеский опыт... Я даже собирался написать сентиментальный рассказ «Роман с кузнечиком»: она — нескладная ученая дама, охваченная светлым, но безответным чувством; он — неотразимый мужчина, блестящий литератор, из сострадания позволяющий себя любить (все имена, разумеется, будут вымышлены, и конфиденциальность сохранена). Правда, потенциальная героиня будущего творения в реальности вела себя за пределами спальни весьма сдержанно и не спешила вешаться мне на шею. Я как-то мимоходом упомянул, что дважды был женат, оба раза неудачно, и заодно поинтересовался, была ли Алла замужем. Ответом были дернувшееся плечико и молчание.
Конечно, моя скрытная пассия годилась исключительно для домашнего употребления.
В рестораны и театры я новую любовницу не водил. Появиться с ней где-то на банкете, фуршете, премьере или просто на дне рождения у коллеги — вот это был бы номер! Внимание публики: на арене известный писатель Алекс Ивин и его дрессированный кузнечик! Я представлял себе глаза утонченно ядовитых коллег по перу и шушуканье персиково-силиконовых редакционных «цыпочек»... Ну нет! Такого аттракциона им не видать! Соседку, похоже, наши отношения вполне устраивали. По крайней мере, она не выказывала ни малейшего неудовольствия от встреч исключительно в домашней обстановке, была ровна и лишь чуть-чуть иронична...
Мне хорошо творилось в ту позднюю осень, осторожно переходившую в зиму. Очередная повесть о любви— по следам прошлогоднего круизного приключения с томной брюнеткой — близилась к завершению, и я осторожно прозондировал у главного редактора возможность ее публикации в нашем же журнале. В ответ он буркнул что-то среднее между «пошел вон!» и «посмотрим!» и скинул мне в электронную почту рукопись «важного автора». Так шеф именовал солидных благотворителей, возомнивших себя литературными гениями и жаждущих видеть свои «шедевры» на страницах популярного издания. А нам, сошкам помельче, вменялось в негласную обязанность приведение занудного бреда в удобоваримый вид.
Я пришел в тот вечер домой просто взбешенный. Предстояло расходовать свое драгоценное творческое время на ахинею, от которой тошнит! Смешные фантазии: «уйду на вольные хлеба», «напишу грандиозный роман, и он выйдет миллионными тиражами», «да пошли они все!» — были давно изъяты из употребления в силу их неосуществимости. Я скрипнул зубами, стукнул кулаком по столу, немного порычал, но «нетленка» по-прежнему безмятежно сияла на экране компьютера. Не оставалось ничего иного, кроме как начать редактирование выдающегося произведения под названием «По зову великого сердца».
Я уже полностью погрузился в процесс и вполне сносно «причесал» первые несколько страниц, когда в дверь позвонили. Дельная мысль испарилась, я вскипел: «Кого там еще нелегкая принесла?» — и пошел открывать. Об Алле я почему-то даже не вспомнил, но на лестничной площадке стояла именно она — в длинной серой юбке и кашемировом пуловере цвета весенней травки. Украшением служили длинные бусы из серой керамики. Кузнечик! Только тебя мне сейчас и не хватало!
Наверное, мой взгляд был далек от приветливого, да и в дом я гостью не торопился приглашать. Она моментально отреагировала: «Ох, я, кажется, не вовремя! У меня сегодня удачные жюльены получились, хотела тебя позвать к ужину. Но как-нибудь в другой раз...» Она нажала кнопку лифта. Я промямлил: «Извини, у меня срочная работа из редакции»,— и захлопнул дверь, не дожидаясь, пока лифт приедет. Да, это было не слишком вежливо, но я сегодня не был настроен ни на светские беседы, ни на милый секс. К тому же, пора показать научной цаце, кто в доме хозяин. Я ей не песик, который прибежит, стоит его поманить вкусной косточкой! И вообще, при такой внешности нечего из себя строить английскую королеву! Скромнее надо быть и покладистей!
Прошло пару дней. От Аллы не было ни слуху, ни духу... Погода затеялась прескверная, и ждать гордячку на лавочке у подъезда я не собирался. Но все же следовало навести мосты. Конечно, на серо-зеленой строптивице свет клином не сошелся, но все-таки было бы жаль потерять такой комфортный вариант, да и, что греха таить, весьма неплохой интим. Я поднялся на двенадцатый этаж и нажал кнопку звонка. Квартира молчала. Похоже, хозяйка отсутствовала. Два часа спустя, уже совсем поздним вечером, ситуация не изменилась. Загуляла моя подружка, что ли? Или стряслось что-то? Я не удосужился обменяться с соседкой номерами мобильных телефонов. До нее вечерами всегда рукой подать — так зачем утруждать себя ненужным политесом! Место работы тоже неизвестно. Экологических организаций нынче хоть пруд пруди. Я даже фамилию не выяснил! Ну да ладно... Никуда она не денется! Подождем.
На следующий вечер окна наверху оставались темными, квартира по-прежнему пустовала. Опять в Рим укатила? В Лондон? В Рио-де-Жанейро? С нее станется... Могла бы зайти и предупредить. Да куда там... Мы ж гордые и независимые! Я оставил в двери записку:
«И встретиться со вздохом на устах
На хрупких переправах и мостах...»*
Жду.
А.
Вот так вот! Красиво и ни к чему не обязывает!
Моя записка торчала в дверях уже две недели. В воскресенье я стоял под неожиданно проглянувшим солнышком и докуривал сигарету, не торопясь войти в подъезд. Подъехало такси, и из него вышла Алла собственной персоной. Водитель выгрузил из багажника чемодан на колесиках, поставил на него объемистую сумку и укатил. Я поспешил навстречу: «О! Привет! Наконец, нашлась пропажа! Где ты побывала на этот раз? Лондон? Париж? Мадрид?» Она коротко ответила: «Я была в командировке в Нью-Йорке» — и покатила вещи к подъезду. Я попытался перехватить ручку чемодана, но меня отстранили: «Не нужно, я сама справлюсь».
Я попробовал исправить положение: «Слушай, брось обижаться! У меня в тот вечер было препоганое настроение, проблемы на работе... Ну, извини, что так вышло!»
Прямой короткий взгляд мне в лоб, даже не в глаза: «Прости, я очень устала, длительный перелет, разница в часовых поясах... Мне нужно домой». Она действительно выглядела паршиво: обрюзгшее лицо, зеленые круги под глазами, какие-то темные пятна на щеках и подбородке. Раньше я их почему-то не замечал. Кузнечик стоял передо мной во всей своей насекомой красе, и я неосторожно ухмыльнулся. Ресницы вверх-вниз — и ровный голос: «Да, я знаю, что похожа на кузнечика...»
Пока я лопотал: «Ну что ты... Не выдумывай... Ничего общего...Что за идеи...», Алла вкатила чемодан в подъезд, села в лифт и уехала. Она не дала о себе знать ни в тот воскресный вечер, ни потом, так что роскошная цитата в записке пропала даром. Я однажды поднялся на двенадцатый этаж, уже занес руку, чтобы позвонить, но услышал за дверью голоса. Она была не одна. Я повернулся и пошел к себе.
Новый Год планировалось отмечать в нашем редакционном кругу. Аллу я туда в любом случае не собирался приглашать. Накануне мне всё же пришло в голову преподнести ей бутылку шампанского в качестве новогоднего поздравления. Я позвонил в квартиру, слышал приближающиеся и смолкнувшие шаги. Меня, видимо, разглядывали в глазок, но дверь не открыли. Ну, нет так нет! Да пошла она! Кузнечиха косоглазая!
В середине февраля, в выходной день ближе к вечеру, в дверь позвонили. Я заглянул в глазок: Алла! Ага! Пришла всё-таки! Я не стал ей платить той же монетой и широко, даже несколько картинно распахнул дверь: «О прекрасная синьора! Милости прошу!» Но гостья не стала заходить. Она была одета в просторную зимнюю куртку, сумка на длинной ручке висела через плечо. За то время, что мы не виделись, соседка удивительно похорошела: от несуразной угловатости не осталось и следа, худоба исчезла, лицо округлилось и стало вполне миловидным. Я глядел на нее и дивился метаморфозе, потом с улыбкой повторил приглашение: «Ну, что же мы стоим на пороге! Заходи!» Однако в ответ услышал: «Я уезжаю... Точнее, улетаю... В Соединенные Штаты...»
Я шутливо щелкнул каблуками и склонил голову: «Когда прикажете Вас ждать, миледи?» И тут бывшая любовница меня окончательно огорошила: «Алекс, я улетаю насовсем! Меня пригласили на постоянную работу в штаб-квартиру одной очень серьезной экологической организации. Перед Новым годом я подписала договор и все необходимые бумаги, мне открыта виза на постоянное проживание. Сюда я больше не вернусь. Да, чтобы не забыть: свою квартиру я пока сдала одной молодой парочке, а потом, скорее всего, жилье будет продано. Поэтому тебе нет смысла там появляться. Желаю литературных успехов. Будь здоров!»
Я растерянно забубнил: «Вот это да... Понятно... Молодец... Тебе тоже успехов... Погоди, давай я тебя провожу... Что ж ты ничего не сказала? Хотя бы посидели на дорожку... Где твои вещи? Я сейчас вызову такси. Когда у тебя самолет?»
Алла поправила ремешок сумки: «Алекс, меня внизу ждут друзья с машиной. Мои вещи уже там. Провожать меня не нужно. Ну, пока!» Лифт стоял на нашем этаже, она шагнула в него и уехала вниз, даже не махнув рукой на прощание.
Я вышел на балкон. Внизу стояла белая «ауди», возле нее две женщины и мужчина, уже немолодые, насколько я мог видеть сверху. Из подъезда вышла Алла, подошла к ожидавшим и что-то им сказала. Наверх она даже не глянула. Все четверо сели в машину и уехали.
Зажглись фонари. Полетел февральский ледяной дождь. Капли замерзали на лету, падали на асфальт и, ударяясь, подскакивали. С балкона казалось, что у земли суетятся мириады белых прыгучих насекомых. А непокорный серый кузнечик, похоже, улетучился навсегда...
Прошло, пожалуй, года полтора... Однажды я достал из почтового ящика письмо на мое имя. Конверт оказался весьма пухлым, на марке в правом верхнем углу был изображен серый кузнечик. У меня заныло под ложечкой. Я взглянул на обратный адрес: «ALLA KUZNETCHIK, USA». И это все. Ни города, ни улицы, ни номера дома... Алла Кузнечик... Что за дурацкие шутки? Я влетел в квартиру, схватил ножницы и разрезал конверт. Внутри обнаружилась пачка фотографий. Я вытащил их и от неожиданности упустил на пол. Это были снимки из нашего семейного альбома. На них был запечатлен я в младенческом возрасте: смешной торчащий чубчик, соска во рту; стою в кроватке, ухватившись за перильца, и смеюсь, показывая первые зубы... И так далее... Сколько раз я перелистывал этот альбом, сидя рядом с мамой... А потом в одиночестве, после ее ухода из жизни...
Когда же Алла успела их стащить? Мы с ней однажды просматривали альбом, и моя странная любовница почему-то очень внимательно разглядывала каждый снимок. Но она практически никогда не оставалась одна надолго, я всегда или находился рядом, или мог войти в любую минуту в комнату. Да и альбом хранился на самой верхней полке высоченного книжного шкафа, и достать его можно было, только принеся из кладовой стремянку. Я в недоумении поднял упавшие фотографии и снова вздрогнул. Как же я сразу не сообразил? Фотобумага была совсем новая, а не пожелтевшая от времени, как в старом альбоме. Отсканировали мои снимки и заново распечатали? Зачем? Что за глупый розыгрыш?
И тут я сделал еще одно открытие: глаза у примерно годовалого мальчика не были моими. О, я успел хорошо изучить эту кузнечиковую прямоту и упертость взгляда! Да и одежки на малыше были вполне современными, во времена моего детства таких еще не производили. У меня кроватка была железная, выкрашенная белой масляной краской, а тут деревянная.
Я притащил стремянку, вынул с полки тот самый альбом. Все фотографии находились на своих местах, ничего не пропало.
Значит — что? Очень простой ответ: все эти танцы вокруг снимков я устроил, чтобы отсрочить осознание очевидного факта: у меня есть сын, и мне переслали его фотографии. Но она же говорила, что принимает противозачаточные таблетки... Обманывала, выходит...А я, дурак, радовался, что можно обойтись без презерватива!
Минуточку... Выходит, она отлично знала, что делала, и просто использовала меня на манер быка-производителя: осеменил — и свободен! Я мысленно прокрутил пленку назад, в ту осень, и произвел некоторые вычисления. Получается, на момент отъезда у нее был уже приличный срок беременности... Так вот почему произошли такие изменения в ее внешности! И мне ни звука... Ни слова, ни полслова... Просторная куртка при отъезде — чтобы прикрыть солидный животик... Какая хитрая тварь! Кто бы мог подумать!
Но странно, конечно... По логике, она должна была требовать: женись! Или, на худой конец, после рождения ребенка попытаться добиться от меня алиментов... А тут нате вам: мой адрес не дом и не улица... Где теперь ее искать? На деревню в США, Алле по кличке Кузнечик...
Стоп... Она сдавала квартиру. Значит, квартиранты должны знать ее координаты, чтобы переводить деньги за аренду.
Я помчался на двенадцатый этаж. Дверь открыл толстый небритый мужик, от которого несло перегаром. Никакой юной пары он не знал, Аллу в глаза не видел, квартиру купил через риэлтора. На этом разговор закончился, и дверь перед моим носом захлопнулась.
Больше никаких писем от нее не приходило. Я иногда рассматривал присланные фотографии и думал, что где-то в другом полушарии прыгает мой сын-кузнечик. А я сам допрыгался до того, что меня лишили сына... Вот ведь стерва! Как она меня ловко обыграла! Всё бровкой шевелила да плечиком дергала, а я и уши развесил! Ускакала в свои Штаты — и концы в воду! Ни фамилии, ни адреса! Ищи свищи!
Несколько лет спустя я всё же женился в третий раз, без особых страстей, но этот брак оказался прочным, хотя и довольно блеклым. Тем не менее, у меня росла дочь, моя копия, и даже красивее и умнее, чем я.
Однажды по делам издательского холдинга мне пришлось полететь в Нью-Йорк. Стояла теплая осенняя погода, иногда шел мелкий дружелюбный дождик, от которого даже прятаться не хотелось. Я ездил по улицам во взятом напрокат авто, вспоминал Аллу, возможно, живущую именно в этом колоссальном городе, думал о своем сыне, которому, по моим подсчетам, было уже лет двадцать... Интересно, похож ли он на меня так же сильно, как на тех младенческих фотографиях? Ведь внешность с возрастом может очень меняться...
Я оставлял машину на парковке, шел пешком в толпах людей и помимо воли всматривался в лица прохожих, надеясь узнать знакомые черты. Иногда в потоке пешеходов мне мерещилась угловатая фигура в сером балахоне и зеленой шапке, но это был всего лишь обман зрения. Платаны скидывали на тротуар свои шарики-детки, а я брел и фантазировал: из толпы вдруг вынырнет паренек — моя точная копия — и с криком: «Папа, я тебя сразу узнал!» кинется ко мне на шею.
В серых, пропитанных моросью сумерках я спускался на эскалаторе вниз, в многоуровневый паркинг, чтобы забрать авто и прокатиться по вечернему Нью-Йорку, и от нечего делать разглядывал встречный поток. Обе разнонаправленно движущиеся лестницы были плотно забиты людьми — паркинг в центре города пользовался большим спросом! Внезапно на медленно ползущем вверх эскалаторе я увидел себя в студенческом возрасте: высокий, стройный, кудри до плеч, куртка нараспашку, спортивная сумка через плечо... Я вяло подумал: переутомление, очередной обман зрения — и мотнул головой туда-сюда, чтобы отогнать видение. Но оно и не думало исчезать, а, напротив, приближалось, становилось отчетливым. Парень — вылитый я — хохотал и что-то говорил прямо в ухо седоватому коренастому мужчине, которого одной рукой обнимал за плечи. Тот тоже смеялся и обращался к женщине, стоявшей ступенькой выше и смотревшей через плечо на парня. Я не видел ее лица. Но она повернула голову — и... Да, не узнать ее было невозможно, даже через двадцать лет. Всё те же кузнечьи черты, та же короткая стрижка, только волосы, прежде светлые, нынче были выкрашены в платиновый цвет. Я уже открыл рот, чтобы заорать изо всех сил: «Алла!» — и тут она вдруг встретилась со мной взглядом и тоже узнала. Метаморфоза, произошедшая с ней в мгновение ока, была ужасна: добродушная кузнечиха превратилась в свирепую кобру! Ледяное бешенство в сузившихся серых глаз, побелевшее, искаженное гневом и презрением лицо! Казалось, стоит мне шевельнуться — и последует смертельный бросок! Я не то чтобы испугался — слишком нереально было все происходящее — но крик застрял у меня в горле. И семейство — да, это было именно семейство! — проплыло мимо, вверх, а меня несло вниз. Эскалатор вытолкнул меня возле лифтов паркинга, но я не пошел за машиной, а метался между стрелками, табличками, указателями, пытаясь отыскать путь обратно, наверх. Я надеялся догнать сына на площади. Они все трое одеты в светлые куртки, вечером их нетрудно заметить на темном фоне. Однако пока я бестолково тыкался из одного перехода в другой, пока лента ползла вверх с черепашьей (так мне казалось) скоростью, прошло довольно много времени.
Наконец, я вырвался на поверхность. Уже совсем стемнело, морось перешла в сильный дождь, поднялся резкий холодный ветер, и все люди раскрыли зонтики. Я видел только ноги и нижние половины туловищ. Казалось, что огромный многоногий зверь передвигается по площади. Тогда я взбежал по ступенькам на террасу расположенного на втором этаже кафе и посмотрел вниз. Отсюда были видны только раскрытые зонтики, слившиеся в одного гигантского крылатого дракона. Ни курток, ни, тем более, лиц разглядеть было невозможно! Где-то там, под перепончатыми драконьими крыльями, шел мой сын в обнимку со своим неотцом.
Тучи опустились совсем низко и выстрелили по зонтам залпом градин. Раздался грохот. Маленькие ледяные создания ударялись о туго натянутую ткань, подпрыгивали вверх и снова продолжали бесстрашную пляску на спине огромного чудовища. Мириады танцоров отбивали чечетку. Они царили над темными камнями площади, людскими телами и их жалкой зонтичной защитой, над террасой, над зданиями... И только небо было выше этих отчаянных ослепительно-белых существ...
У меня в кармане звякнул смартфон. Я на мгновение почему-то вообразил, что это Алла — и поспешил взглянуть на дисплей. Но сообщение было от моей жены:
«Лёша, бросай всё и немедленно вылетай домой, у нас беда! Настя забеременела и сказала об этом Егору — ты помнишь, она его летом приводила домой, спортсмен такой здоровенный... А он заявил, что не имеет к этому никакого отношения, и это Настина проблема, а потом уехал из города с Викой — знаешь, Настина подружка, такая кудрявенькая, высокая... Настя в шоке. Я нашла у нее в комнате пакет со средством, чтобы избавиться от ребенка, таблетки такие, понимаешь? Пакет еще не распечатанный. Я отняла и выбросила в мусоропровод. Теперь у нее истерика. А у нас девятый этаж, и она все время окно открывает. Лёша, ей же в этом году школу заканчивать! Как же теперь? Лёша, я боюсь, приезжай скорей!»
Я быстро набрал ответ: «Из дому не выпускать, глаз не спускать, без меня ничего не предпринимать. Скажи ей, пусть не дрейфит, я разберусь. Вылечу первым возможным рейсом».
Разберусь... Легко сказать... Как же она влипла, а? Да что там говорить... И этот Егор — каков стервец! Не при чем он, видите ли! Что же делать-то?.. И моя дочка-дурочка тоже хороша! Не понимала, что ли, что с подонком связалась?! А жена куда смотрела? «Лёша, приезжай!» Ну, приеду — и что? Что я им, волшебник, что ли? Две идиотки!
Я снова спустился в паркинг, вывел машину... Все дела в Нью-Йорке были завершены, хотелось побродить еще пару дней по городу, но не судьба. Через три часа я уже был в аэропорту Кеннеди. Билет удалось обменять на первый утренний рейс. В зале ожидания на рекламе зубной пасты жизнерадостно ухмылялся белозубый серый кузнечик.
Эмилия Песочина родилась в Харькове в семье преподавателей английского языка. Доктор медицины. В 2001 г. эмигрировала в Германию. Член Врачебной палаты Нижней Саксонии. Публикации стихов и прозы в журналах и альманахах «Этажи», «Витражи», «Артикль», «Новый журнал», «Новый свет», «Берлин. Берега», «Лава», «Новый континент», «Веси», «Сетевая словесность», «Дальний Восток», «Дегуста», «Времена», «Слово\Word» и др. А также: «Эмигрантская лира», «45-я параллель», «Графит», «Время Визбора», «Артелен», «Звезда Рождества», «Ассоль», «Сто слов», «Редкая птица», «Кредо» и др. В переводе на английский стихи опубликованы в альманахе «East West Literary Forum».
Член Харьковского Клуба песенной поэзии им. Ю. Визбора. На стихи Эмилии написано более двухсот песен, вошедших в состав более тридцати песенных дисков, создано множество клипов. Стихи переведены на английский, немецкий, испанский, каталанский, болгарский языки. Лауреат, дипломант и финалист международных литературных конкурсов «Эмигрантская лира», «Русский Гофман», «ПТИЦА», «Пятая стихия», «Созвездие духа»,«Звезда Рождества», «Редкая птица», «Есть только музыка одна», «Человек, судьба, эпоха», «Грани мастерства» и проч.
