Воспоминания0

“Рождённые в года глухие,

                                                                                                       Пути не помнят своего.

                                                                                                     Мы – дети страшных лет России –

                                                                                                      Забыть не в силах ничего".

(А. Блок)

 

"Попито, съедено – и губы утереть пора", – говорит А. Ф. Кони в своей статье, напечатанной в журнале "Право и Жизнь" незадолго до своей смерти, подводя итоги прожитой долгой жизни, интересной и выдающейся во всех отношениях. Прожитая мною жизнь не может быть сопоставлена с жизнью Анатолия Фёдоровича Кони. Однако не мешает и мне, приближаясь к концу жизненного пути, оглянуться назад и охватить пройденные этапы.

Прожита долгая жизнь... И всё же, когда оглядываешься на давно прошедшие дни молодости, всё встает перед глазами так ярко, как будто всё это происходило только вчера. Впрочем, говорят, что это – обычное явление с памятью стариков: запечатлено в памяти несмывающейся краской всё давно минувшее, и проходит, почти не оставляя следа, происходящее в текущие дни.

Вспоминается окончание средней школы, лето, проведённое на даче в Финляндии между Райволо и Териоки, в деревне Мецакюле, у Черной речки, встают образы окружавших тогда интересных людей – прежде всего, семьи Е. И. Гарднер. Один из её сыновей, лаборант Технологического института Данил Данилович, был членом подпольной организации РСДРП; через него я впервые столкнулась с революционным подпольем и, к своему удивлению, узнала, что партийный фонд пополнялся людьми, которых меньше всего можно было заподозрить в симпатиях к революционерам. Так, серьёзную материальную помощь оказывал Симонов – сын богатого петербургского купца, владельца не одного доходного дома в Петербурге. Благодаря знакомству с ним наша семья получила хорошую квартиру по доступной цене в доме его отца по Загородному проспекту дом 21/23 (против Ивановской улицы, теперь Социалистической).

Младший сын Е. И. Гарднер – Вадим Данилович, был студентом юридического факультета Петербургского Университета, и его рассказы о лекциях профессора Петражицкого впервые заронили в мою голову мысль о поступлении, по окончании 8-го педагогического класса гимназии, на юридический факультет. Я знала, что это было трудно достижимо, так как доступа в Университет в это время женщины не имели, а на Высших женских (Бестужевских) курсах юридического факультета не было. Единственная возможность получить высшее юридическое образование женщине была заграницей, но трудно было рассчитывать мне на такую возможность и по материальным соображениям, и ввиду моей молодости: мне только что исполнилось шестнадцать лет, значит, при окончании восьмого класса будет семнадцать.

В то лето я познакомилась с двоюродным братом сыновей Гарднер – Дмитрием Владимировичем Странденом – человеком большой эрудиции и "не от мира сего", как принято было называть людей такого типа. Он незадолго до нашего знакомства вернулся из Англии, куда уехал в связи с осуждением его к ссылке за революционную пропаганду. Благодаря связям матери (вдовы русского полковника) ему разрешили, вместо ссылки, выехать из пределов России. Он несколько лет пробыл в Англии и вернулся на родину по амнистии. Он нигде не работал, не знаю, потому ли, что был "политически неблагонадёжен", или потому, что с его характером невозможно было связать себя со службой в правительственном учреждении. Благодаря блестящему знанию английского языка он имел случайные заработки (в то лето по настоянию моей матери я тоже брала у него уроки английского языка), но почти всегда у него находился нуждающийся товарищ, которому он отдавал свой заработок, и поэтому они жили с матерью вдвоём на её пенсию в 80 рублей в месяц.

Д. В. Странден был первым переводчиком на русский язык первого тома "Капитала" Маркса, вышедшего под редакцией Лаврова, но из-за его скромности его имя не упоминается на титульном листе книги и, насколько мне помнится, не упоминается и в предисловии Лаврова. Говорят, что и гонорар за перевод Д. В. получил от Лаврова соответствующий его скромности. В интересную среду этих людей я попала после закрытого учебного заведения (пансиона Оболенской для благородных девиц в Харькове) и всё, что я в это лето видела и слышала в Мецакюле, было для меня настоящим откровением. Как в лучах солнца, я купалась в "вольнодумных речах" этих людей. Вспоминается, что в это лето на крупных металлургических предприятиях Петербурга шла экономическая забастовка, и Гарднеры собирали деньги в фонд помощи забастовщикам. В то лето поблизости от нас у Чёрной реки жил Максим Горький, и от него, как и ожидали, получили щедрую помощь. Дальше жил сенатор Вуич, и Гарднеры решили к нему пойти тоже, любопытствуя, как он будет реагировать. Пошёл младший Гарднер – Вадим – с незнакомым мне студентом. Выйдя от Вуича и до самого дома они хохотали до упаду, рассказывая, в какое неловкое положение они поставили сенатора; в конце концов, он дал пятирублёвый золотой со следующей формулировкой "сочувствовать забастовщикам я, конечно, не могу, но я вношу деньги в фонд помощи нуждающимся их семьям". Его заставили расписаться на подписном листе.

Быстро прошло лето и, по рекомендации семьи Гарднер, я поступила в 8-й класс частной гимназии М. Н. Стоюниной – передовой женщины того времени, руководствовавшейся при организации гимназии и в программах наук указаниями своего мужа (в моё время уже покойного), оставившего печатные труды по педагогике – Владимира Яковлевича Стоюнина. Всё в этой гимназии было для меня необычайно и непривычно, она выделялась и среди передовых гимназий Петербурга – Таганцевой и Оболенской, а между нею и пансионом Оболенской в Харькове, с которым я только что рассталась, лежала целая пропасть как в области воспитания, так и в области образования. Когда при моём представлении Марии Николаевне я постаралась отвесить грациозный низкий реверанс (надо сказать, они мне плохо удавались и в самые критические моменты публичных выступлений всегда подводили), она смутилась не меньше меня, замахала руками и сказала: "Здесь, голубчик, этого не надо". Воспитание в гимназии Стоюниной, надо правду сказать, совсем отсутствовало, хотя и были классные руководительницы (в моём классе – специальном педагогическом, конечно, классной руководительницы совсем не было). На переменах стояли такой невыносимый шум и гам, что пройти по лестнице можно было только с большим трудом. В старших классах не преподавали, а читали лекции известные не только в Петербурге, но и во всей стране специалисты. Так, в 8-м классе психологию нам читал профессор Н. О. Лосский, русскую литературу – В. В. Гиппиус, двоюродный брат известной в то время поэтессы Зинаиды Николаевны Гиппиус. Лекции последнего были увлекательны, он давал нам много полезных сведений, но каждый писатель и поэт им неизменно рассматривался с точки зрения конфликта идеалов этого писателя с действительностью. Молодёжь всегда быстро улавливает смешные стороны в человеке. В. В. Гиппиус носил у нас имя "конфликт идеала и действительности". Закон Божий, как обязательный предмет, в гимназии Стоюниной, конечно, преподавался, но он был совсем не похож на обычный курс этого предмета в средних школах. Преподавал его некто Фуко, последователь "вольнодумного" священника Григория Петрова (мои современники, конечно, помнят последнего; он кончил тем, что отрёкся от своего сана), и его лекции напоминали сочинение Ренана "Жизнь Иисуса". Лекции по истории увлекательно читал нам Г. К. Вебер, который в нашем революционном движении всё искал аналогию с французской революцией 1789 года.

При 8-м классе была у нас и начальная школа. Каждая из нас была прикреплена к какому-нибудь малышу, которого и обучала, а в конце года давала предметный урок на избранную тему. Я выбрала тему о производстве сахара, и для неё получила пропуск в музей графини Паниной, где мне выдали наглядные пособия для иллюстрации производства сахара тростникового и из свёклы. Я выбрала две специальности – историю и литературу. По истории представила к выпускному экзамену сочинение на тему: "Движение декабристов", про которое Вебер сказал, что читал его с восторгом. Но центр тяжести своих занятий я перенесла на работу по литературе. Здесь я взяла любимую тему: "Лишние люди в произведениях Тургенева". Написала, можно сказать, по объёму целую диссертацию, которую, в виду спешного отъезда Гиппиуса на дачу, по договорённости с ним переслала ему заказной бандеролью по данному им адресу. Велико было моё огорчение, когда он мне осенью вывел не высшую отметку, сославшись на то, что моей письменной работы он не получил. Горечь от этой неудачи долго отравляла мою психику. Я не догадалась справиться на почте о судьбе моей работы. Позднее я пришла к убеждению, что "неполучение её" у Гиппиуса был только предлог, чтобы не читать объёмную тетрадь.

Но вот учебный год закончен, и передо мной стоит проблема выбора жизненного пути. Последний намечается сам собой: в газетах появляется объявление, что бывший директор Высших женских (Бестужевских) курсов – Н. А. Раев – открывает с осени Высшие Женские юридические курсы. И вот, осенью в сопровождении отца я появляюсь в кабинете Раева, который милостиво соглашается зачислить меня в слушатели своих курсов. Но судьба хранила меня от курсов Раева. Впоследствии выяснилось, что Раев недобровольно ушёл с Бестужевских курсов, а вынужден был это сделать по требованию Совета учредителей этих курсов и курсисток ввиду "верноподданического" его поведения. Революционное движение среди студенчества и курсисток возрастало, и черносотенные действия Раева только подливали масла в огонь.

Обо всём этом я, конечно, не знала. Не знал и отец. Но для него решающим моментом явилось не это, а доводы преподавательницы (бывшей бестужевки), с которой мы познакомились у Гарднер в лето 1906 года, указавшей отцу на безнравственное поведение Раева в отношении курсисток. А так как и Бестужевские курсы открывали с осени юридический факультет, то решено было, что я поступаю туда. На этот раз доставил меня на курсы уже не отец, а брат, но, в отличие от курсов Раева, директор Бестужевских курсов, популярный среди студенчества В. А. Фаусек, не принимал лично вновь поступающих, а наши документы сдавались в учебную часть канцелярии. Вступительных экзаменов не было, приём производился по конкурсу аттестатов, а так как у меня была золотая медаль, я была принята на курсы без труда, тем более что на вновь открытый юридический факультет приём по количеству слушательниц был больше, чем на другие факультеты.

Ввиду многочисленности на нашем курсе, нам отвели самую большую аудиторию на курсах – десятую. С естественным волнением вхожу в эту аудиторию – она расположена амфитеатром. Стараюсь не пропустить ни слова из читаемых нам лекций – правда, они не очень увлекательны. Политическую экономию нам читает профессор Туган-Барановский, приобретший уже имя в кругах специалистов. Мы знаем, что он "ревизионист", то есть принадлежит к той школе, которая вносит поправки в учение Маркса. Он успел уже опубликовать свой курс, напечатанный без твёрдого знака, и в предисловии сообщает читателям, что на изъятии твёрдого знака он сэкономил несколько страниц. Пример Туган-Барановского в этом отношении не оказался заразительным: печатные произведения продолжали выходить с твёрдым знаком.

В отношении занятой им ревизионистской позиции шли горячие споры в аудитории – на семинарских занятиях. И после лекций Туган-Барановского среди слушательниц было много крепких ортодоксов – марксистов – Розенфельд, Цедербаум, Айзенштадт и другие, не могу уже вспомнить их имена; они не прощали Туган-Барановскому его отступление от пути праведного. Я всё слушала и дивилась их начитанности и... своему невежеству. Надо было и мне взяться за "Капитал" Маркса и самой попытаться разобраться во всём. Но когда же? Лекции шли своим чередом – кроме экономики, надо было слушать правовые дисциплины и разобраться в них. С моей подготовкой это было нелегко. Историю римского права читал профессор Д. Д. Гримм – я уже перестала её записывать, так как выяснилось, что две наши слушательницы – Даниэл-Бекова и Бацевич – стенографистки, записывают эти лекции и будут издавать за счёт средств Кассы Взаимопомощи. Они и издали этот курс, не редактированный Гриммом, с большим количеством ошибок, особенно в латинских цитатах. Курс был схематический, краткий, мало усвояемый, и с лёгкой руки Барановой (Воеводской) мы к зачёту стали зубрить его наизусть и сдавали Гримму со всеми ошибками, допущенными в стенографической записи. Тем не менее, Гримм выражал большое удовлетворение нашими ответами и, как мы узнали, ставил их выше студенческих.

До сдачи курсовых зачётов юристки обязаны были сдать дополнительный экзамен по латыни – требовалось чтение à livre ouvert Цезаря «De bello gallico» и, кажется, оды Горация. Наш земляк – бывший ректор Нахичеванской духовной семинарии – Г. К. Чарыхов давал мне уроки латыни, и с его помощью я преодолела латынь в том объёме, как это с нас требовалось.

Требовался ещё один из иностранных языков, ну, к этому зачёту я не готовилась, я прямо зашла в аудиторию, где экзаменовал француз Ляронд, и по его выбору прочла и перевела какой-то предложенный им отрывок, если не ошибаюсь, он был из Coulonge “Côte' antique”.

К лекциям по истории русского права я подошла с интересом. После неудачной лекции профессора Сергеевича, деканат пригласил читать нам лекции по истории русского права профессора политехнического Института – М. А. Дьяконова. Им было предложено нам для докладов несколько тем; меня заинтересовала тема о Новгородском вече. Получив от Дьяконова длиннейший список литературы к этой теме, я стала усиленно готовиться к докладу. Мой день был до отказа насыщен учёбой, в течение полугода в неделю два раза я ездила на уроки латыни – к Чарыхову, вечерами в публичной библиотеке готовилась к докладу по истории русского права, а все дни были заняты лекциями. Очень скоро меня и многих моих однокурсниц захватил своими лекциями профессор Л. И. Петражицкий. Внешне было необъяснимо, чем привлекал нас Петражицкий. Но он не только захватывал, он, как магнит, притягивал, и оторваться уже от него было невозможно. Петражицкий читал на первом курсе (так, по крайней мере, значилось в программе) энциклопедию права, а на втором – философию права. Были печатные, принятые для экзамена учебники по этим курсам – покойного уже тогда профессора Н. М. Коркунова и соответствующие им программы для экзаменов. Петражицкий озаглавил свой курс "Введение в изучение права и нравственности". Печатного курса не было, и надо было самим его записывать. Было это нелёгким делом, даже для более просвещённых и опытных, чем я, слушательниц, как в виду формы, в которую облекал свои лекции Петражицкий, так и по содержанию их. Читал он негромко, невыразительно, малопонятным языком, употребляя длиннейшие периоды и ставя, на немецкий лад, большей частью глагол на конце. Он читал нам свою "эмоциональную" психологию, не имевшую ничего общего с общепринятыми учебниками психологии. И уже после прочтения курса психологии, на втором курсе он излагал нам общую теорию права. Петражицкий был учёным в полном смысле этого слова, отрешённым от всего житейского. Чтобы проверить "эмоцию голода", он решил испытать её на себе и несколько дней голодал, записывая при этом о своём психическом и физиологическом состоянии. Чуткая молодёжь сразу почувствовала в нём оригинального мыслителя, вносившего в науку своё, новое, а не пересказывающего по-новому старые мысли. Когда Петражицкий приступил к лекциям на Высших Женских Курсах, ему, по-видимому, не было и сорока лет, но его имя было уже известно не только у нас, но и в Германии, где он опубликовал свою большую монографию “Die Lehre vom Einkommen”. В этой монографии он впервые подходит к своей психологической теории права.

Поляк по национальности, он мечтал о независимой Польше и сразу же по образовании суверенной Польши уехал туда. Велико было его разочарование, когда он увидел, во что воплотилась его мечта при Пилсудском. Профессор М. Я. Пергамент, ездивший за границу по заданиям нашего Правительства, рассказывал о тяжёлом душевном состоянии Петражицкого. Он ушёл из Варшавского Университета и кончил свою жизнь самоубийством. Молодой поляк, приезжавший в Ленинград и в Москву в 1962 году с целью собрать все имеющиеся материалы о Петражицком, включая и его труды, рассказывал мне, что в Польше предложено восстановить в науке имя Петражицкого. Давно пора сделать это, и сделать так, чтобы это имя зазвучало так, как оно того заслуживает!

На втором курсе в нашей программе появилось несколько новых предметов, представлявших для нас интерес: интересны были как сами предметы, так и профессора, их читавшие. Появился сравнительно молодой профессор И. Х. Озеров. Он читал финансовое право у нас, в Петербургском Университете и в Москве, деля своё время между этими двумя городами. Манера читать лекции у него была "митинговая", если можно так выразиться. На каждую лекцию он приносил кучу диаграмм, красноречиво подтверждавших высказанные им мысли, что вся налоговая система царского правительства ложится тяжёлым бременем на плечи неимущего класса, что винная монополия государства приводит к спаиванию населения и что доход от винной монополии составляет 1/4 часть общего государственного бюджета, а расход на просвещение и другие культурные нужды страны – минимальный. Я часто думала, что если бы свои пламенные речи Озеров произносил на студенческих сходках, то полиция сразу же положила бы им конец, а в скромной аудитории, куда полиции не приходило в голову заглядывать, они проходили беспрепятственно. Озеров подарил нашей курсовой библиотеке все свои работы и, к великому нашему изумлению, среди них оказалась тоненькая книжка его лирических стихов, которую он выпустил под псевдонимом "Ихорев" (взяв начальные буквы своего имени и отчества). Административное право, или как до конституции 1905 года оно называлось, "полицейское право", читал профессор политехнического Института В. М. Гессен. И его курс, по сравнению с принятым в Университете курсом профессора В. Ф. Дерюжинского, вносил свежую струю в старую теорию "предупреждения и пресечения преступлений". Из его лекций мы узнали, что все теории, пытавшиеся пресечь проституцию в корне, бессильны и что проституция – неизбежный спутник капиталистического строя. От него же мы узнали, как много делали наши Земства для народного просвещения, сколько бескорыстных и незаметных работников в Земствах трудились на пользу народа и каких положительных результатов они добивались.

Молодой учёный Н. И. Лазаревский, читавший на 1-м курсе Западноевропейское государственное право, на 2-м читал русское государственное право, которое вскоре он опубликовал в двух томах.

На смену профессору Дьяконову появился Сокольский и со специальным курсом «феодализм в древней Руси» молодой доцент Н. П. Павлов-Сильванский. Его теория, принятая маститыми учеными критически, только в настоящее время приобретает право гражданства. К сожалению, нелепая смерть (от молниеносной формы холеры) оборвала его талантливую жизнь и не дала ему возможности углубить и обосновать свою теорию.

Вместо профессора Д. Д. Гримма, читавшего на 1-м курсе историю римского права, появился профессор И. А. Покровский. "Строгий и неумолимый" экзаменатор – так его характеризовали нам студенты. Строгий и суровый с виду, Покровский с первой же лекции захватил нас своим красноречием и богатым содержанием каждого своего выступления. Оглядываясь назад спустя полвека, я буквально не могу припомнить ни одной его лекции, про которую можно было бы сказать, что она менее интересна и не так увлекательна, как предыдущие. "Скучное римское право" профессора Д. Д. Гримма сделалось каким-то волшебным царством, откуда можно было без конца черпать сокровища знаний. Мы сидели, как зачарованные, боясь проронить слово, и грустно было тратить свою физическую энергию на запись его лекций вместо того, чтобы полностью наслаждаться высказанным Покровским. К нашему удивлению, римское право оказалось не седой древностью, сданной в архив, а животрепещущей наукой, связанной с современной жизнью, воплотившейся в кодексе Наполеона, наукой, которая как общая теория гражданского права, живёт и ещё долго будет жить и просвещать поколения цивилистов.

Уже на третьем курсе И. А. Покровский организовал кружок для практических занятий, поставив условием чтение à livre ouvert «Corpus juris civilis» и знание немецкого языка, так как от римского права и классических руководств по римскому праву Дернбурга и Барана Покровский переходил к новейшему проекту германского гражданского уложения, сопоставляя их и отмечая характерные отличия одного от другого. Начались усиленные занятия дома немецким языком, а в юридическом кабинете Высших женских курсов и в Публичной библиотеке – чтение рекомендованной Покровским литературы к очередному практическому занятию. Всё было увлекательно и ново. На третьем курсе начались занятия по гражданскому праву у профессора М. Я. Пергамента, В. Б. Ельяшевича и Ф. А. Вальтера. В помещении съезда мировых судей (теперь Народный Суд Октябрьского района) происходили в Юридическом Обществе при Петербургском Университете интересные доклады профессоров, судебных работников и адвокатов – по гражданскому и уголовному праву. Ученицы Покровского и Пергамента сделались постоянными посетителями этих заседаний.

Счастливые, невозвратимые времена! Вспоминаю, что я твердила себе постоянно: "Ведь это самый счастливый период моей жизни!" Я угадала: действительно, этот период моей жизни оказался самым счастливым. В эти годы, насыщенные учебными и даже смело можно сказать, научными занятиями, – наши доклады в кружках у Покровского и Лазаревского носили характер научных докладов по количеству привлечённой к подготовке литературы – мы не отставали и от искусства. С приездом весной в Петербург Московского Художественного театра, несмотря на трудность добывания театральных билетов, мы не пропускали ни одной его постановки, так что мне удалось видеть "Три сестры" в первом составе исполнителей и незабываемого исполнителя "Царя Фёдора Иоанновича" в лице Москвина. А Шаляпин – Мефистофель, Собинов – Фауст и Маргарита - чудесная Кузнецова-Бенуа. Эти образы запечатлелись в мозгу и в памяти навеки! А театр Комиссаржевской с его смелыми исканиями и образы, созданные самой Комиссаржевской – её "Кукольный Дом", «Нора», "Гедда Габлер", "Огни Ивановой ночи". А концерты в бывшем Дворянском собрании с блестящими дирижёрами – своими и зарубежными – и солистами. Всё это было нам дано, всё дополняло получаемое нами образование.

Так шли годы нашей курсовой учёбы, близился её конец. Задумывались ли мы над стоявшими перед нами перспективами по окончании юридического факультета курсов? Ведь мы знали, что никаких прав по окончании нам не будет предоставлено. Конечно, знали и шли на это. Но вместе с тем, в глубине души (по крайней мере, у меня) копошилась мысль: "Если правительство разрешило открыть юридический факультет на женских курсах, то предоставление нам права использовать свои знания на практике логически неизбежно".

Так думалось, вернее, так хотелось. А что же оказалось фактически? Плотная стена отделяла нас от мужчин-юристов, работавших адвокатами, юрисконсультами, судьями и прокурорами. Стали искать лазейку, через которую можно было бы проникнуть в запретный для нас мир. Прежде всего удалось включиться в бесплатную работу на рабочих окраинах в юридических консультациях. Она нам тоже была нужна, так как прокладывала путь от знакомой теории к юридической практике. Мы добросовестно сначала присматривались и прислушивались к работе опытных юристов, а затем постепенно стали работать и самостоятельно. Но нужен был и заработок, и как же трудно было его найти!

По рекомендации мужа моей квартирной хозяйки, иду на французскую набережную к присяжному поверенному с большой практикой (если не ошибаюсь, его фамилия была Петров). В роскошном большом кабинете меня встретил невзрачный "казённого вида", если можно так выразиться, человек, объяснил, что ему нужен за 30 рублей в месяц делопроизводитель, владеющий пишущей машинкой; ни о каком участии в подготовке его судебных дел в смысле профессиональном не было речи; иными словами, это была чисто канцелярская работа, для которой совсем не нужно было юридическое образование и на которой я не приобрела бы никакой профессиональной практики. Поэтому я без сожаления ушла, услышав от адвоката, что я не подхожу ему, так как не умею писать на машинке. По чьему-то совету решаюсь дать объявление в газетах. И сейчас могу его полностью процитировать: "Женщина с высшим юридическим образованием и знанием иностранных языков ищет подходящей работы". – Я была приятно изумлена, получив в ближайшие же дни несколько открыток с предложением явиться для переговоров. Для начала беру открытки с адресами на Васильевском Острове, близкими к моему местожительству. Вхожу в квартиру, раздеваюсь. Горничная предлагает мне подождать в гостиной. К моему огорчению, вижу, что там уже сидят и ждут приёма две женщины, неприязненно меня оглядевшие как конкурентку. Вскоре в дверях появилась хозяйка, почему-то сразу вызвавшая меня, хотя я и пришла последней.

Каково же было моё удивление, когда хозяйка мне объяснила, что, в связи с беременностью, она уходит в родильный дом и на время своего отсутствия предлагает мне место бонны к детям за 25 рублей в месяц. На мой вопрос, зачем же ей понадобилась женщина с высшим юридическим образованием, она просто ответила: "Но ведь это же не мешает". Извинившись за беспокойство, я ушла к великой радости женщин, ожидавших своей очереди в гостиной. Остальные предложения тоже не имели ничего общего с юридической работой.

Моя однокурсница предложила мне очень интересную работу, тоже не по специальности, конечно, бесплатную: нужен был лектор на рабочих курсах в Нарвском районе по древней русской литературе. Вооружившись русской историей Ключевского, я с увлечением стала составлять себе план своих лекций, представляя литературные памятники на фоне социальной обстановки того времени. С трепетом вошла в первый раз в аудиторию, состоявшую из слушателей – рабочих, значительно старше меня, людей, пришедших слушать мои лекции после двенадцатичасового рабочего дня! Меня мучило сознание, что ни "Хождение Игумена Даниила по Святым местам", ни "Поучение Владимира Мономаха своим детям", как бы красноречиво я их ни излагала, не могут представлять для них интереса. Ещё моё любимое "Слово о полку Игореве" в транскрипции наших талантливых поэтов могло бы их заинтересовать. И странно мне было, что меня всё же слушают, и как будто со вниманием, люди смертельно усталые после тяжёлой физической работы. Велика была тяга к знаниям у этих людей! Это придавало моральной силы и мне... В один "не прекрасный" день меня за несколько домов от клуба рабочих, в котором мы читали лекции, встретил один из организаторов и сообщил, что клуб закрыт полицией и всех приходящих туда полиция задерживает. Мне оставалось вернуться домой. На этом закончились мои лекции в рабочем клубе.

А заработка всё не было, и поневоле приходилось думать о единственном оставшемся у меня выходе – поездке в Ростов, где жили мать и сестра – учащаяся средней школы. Выход нашёлся благодаря случаю: брат моей бабушки со стороны отца – городской голова города Нахичевани на Дону (моей родины) – приехал в Петербург для переговоров с председателем Правления Общества Владикавказской железной дороги по поводу передачи Правлению участка городской земли под строительство здания Управления Владикавказской железной дорогой на границе между Нахичеванью и Ростовом. Узнав от меня, что я ищу работы, он в разговоре с председателем Правления упомянул обо мне, и в результате скоро с визитной карточкой Председателя Правления я входила в кабинет Главного юрисконсульта Правления, видного цивилиста того времени – Леонида Яковлевича Лозинского. Надо сказать, что мама была с ним знакома и просила его письменно обо мне, но только по получении карточки Печковского с его грифом Лозинский дал мне конкретное обещание взять помощником столоначальника в отдел общих судебных учреждений.

Хотя меня оформляли на работу с 1-го января 1911 года, по совету Лозинского я начала ходить на работу уже с двадцатых чисел декабря, чтобы войти в курс дела. Я жадно знакомлюсь с отдельными судебными делами, исковыми заявлениями, жалобами, решениями судебных инстанций, наконец, с заключениями моего шефа по состоявшимся решениям. Внимательно изучаю всю переписку и мысленно отвечаю на вопрос: "А правильно ли заключение, действительно ли надо подчиниться решению суда, или надлежало его обжаловать?" Мой шеф – помощник присяжного поверенного, старше меня на десять лет, несомненно, толковый и знающий юрист, он же хороший скрипач и, судя по его эскизам, талантливый художник. Работа в юридическом Отделе его мало интересует, поскольку он имеет право и самостоятельной судебной практики. Я вспоминаю слова главного юрисконсульта при моём приёме на работу: "мужчина-юрист, подобен волку: сколько его ни корми, он всё в лес смотрит, то есть, стремится к своей частной практике, а женщины-юристы не имеют права выступать в суде, значит, они целиком будут заняты работой в юридическом отделе".

Горбачевский, так звали моего шефа, всячески, под предлогом занятости в суде, уклонялся от работы в Отделе и изо дня в день откладывал текущую работу до последнего момента. Когда в первый год моей работы он уходил на месяц в отпуск и я принимала от него дела, я пришла в ужас от того завала бумаг, который он мне оставил. Тем старательнее я выполняла свои обязанности и скоро убедилась, что опасения мои были напрасны и что работа мне по силам. Моё первое заключение по решённому судом делу лица, пострадавшего при крушении поезда, было подписано главным юрисконсультом без единой помарки и представлено на утверждение Правления. А черновик его, как я потом случайно обнаружила, Лозинский оставил у себя.

Таких как я, то есть, получивших работу по специальности, было очень немного, и это побудило моих однокурсниц поставить перед Министерством вопрос о допущении нас к сдаче государственных экзаменов при Университете. Надо сказать, что программа нашего факультета на курсах полностью соответствовала университетской программе, и на IV-м курсе мы сдали экзамены по всем тем предметам, которые в Университете входили в число сдаваемых при государственной комиссии, но мы решили, что если курсы нам никаких прав не дали, то, по сдаче экзаменов в Государственной комиссии наряду со студентами, мы, естественно, получим те же права, что и они. Наш декан, профессор Пергамент, подготовил нам аудиенцию у министра. Нас, желающих сдавать государственные экзамены, оказалось девять человек. Министр не заставил нас долго ждать в приёмной и на заявлении каждой из нас положил резолюцию: "Разрешается, по сдаче экзаменов при мужской окружной гимназии на аттестат зрелости по русскому языку, латыни и одному из иностранных языков и при условии сдачи в Государственной испытательной комиссии всех предметов, составляющих программу факультета за все 4 года".

Можно было прийти в отчаяние, но наши профессора, бывшие одновременно и профессорами юридического факультета Университета, успокоили нас, сказав, что экзаменовать нас будут только по предметам 4-го курса, а по остальным они поставят в университетских журналах те отметки, которые стоят в наших матрикулах. Они сдержали своё слово, но впереди были ещё экзамены на аттестат зрелости и страшная нам латынь, которую на курсах мы сдавали в значительно меньшем объёме (кажется, только за 4 класса) и которую (вернее, грамматику) мы успели основательно позабыть. Пришлось опять взяться за латинскую грамматику, Юлия Цезаря и Тита Ливия. По рекомендации кого-то из студентов, со мной занимается студент, специализировавшийся на натаскивании к экзаменам, у него даже есть свой печатный конспект. А за уроки с меня он берёт не дешевле профессора – пять рублей за час. Но делать нечего. Занимаюсь с ним с раннего утра, до службы. Занимаюсь с отвращением, которое с него невольно переношу и на поэзию Горация, занимаюсь, скрипя, что называется, зубами. И велико было моё возмущение, когда maestro, прощаясь со мной, вместо того, чтобы подбодрить меня перед экзаменом, сказал "Feci quod potui” («Я сделал, что смог») – иными словами, что от такого кретина, как я, многого нельзя было получить.

Но вот все страхи позади... Сданы и экзамены на аттестат зрелости, и государственные экзамены в Университете. Экзамены на аттестат зрелости для меня оказались трагикомичны: обстановка не поднимала бодрость духа – экзаменаторы в вицмундирах с казённым выражением лица, юноши, сдающие экстернами на аттестат зрелости, и мы – великовозрастные бестужевки. При появлении экзаменационной комиссии встаём по команде, как солдаты, вытянув руки по швам. Сверх ожидания, доставшийся мне отрывок латинского текста бойко перевожу и делаю грамматический разбор. Экзаменатор неожиданно обрушивается на меня с вопросом: "А что такое Карфаген?" Я смотрю на него, как загипнотизированный кролик на удава, и молчу. "Ну, что это такое?" – зловеще улыбаясь, смотрит он на меня. Еле выдавливаю из себя "город" – "Ну, где же этот город находился?" Я окончательно сражена и не знаю, что ему ответить, так как могу только поручиться, что этот город не находится в Европе. Чувствуя, что говорю нелепость, но, чтобы покончить с затянувшейся пыткой, выдавливаю из себя: «В Азии!» Вицмундир доволен моим невежеством и, чтобы добить меня окончательно, "гоняет" по так называемым реалиям. Запутываюсь в ответах на вопросы о родстве Зевса с другими богами Олимпа. Экзамен окончен, я убеждена в провале, как и сдающие вместе со мной однокурсницы, и когда, зачитывая наши отметки, комиссия объявляет мне тройку, я не верю своему счастью – это я, никогда не получавшая ни в средней школе, ни в Вузе других отметок, кроме отличных.

Экзамен по русскому письменному мы сдавали в тот день, когда всей группой должны были вечером смотреть спектакль Московского Художественного Театра "Братья Карамазовы". Мне нечего было бояться этого экзамена: литература в школе была моей специальностью, и я наловчилась писать сочинения для себя на пятёрку, а для двух товарок на четвёрку и на тройку! Конечно, мы волнуемся, загадывая тему сочинения – будет ли оно на литературную тему или отвлечённую. Когда эта тема нам объявлена, все стали в тупик, она гласила: "Почему необходимо изучение истории для правильного понимания литературных произведений". Трудно было придумать более корявое заглавие!

Каждой из нас вручили двойной лист писчей бумаги с круглой печатью в начале и в конце его. После раздумья начинаю строчить вводную часть и только на последней, 4-й странице, подхожу к доказательствам своей мысли, разбирая "Бориса Годунова" и "Капитанскую дочку" Пушкина. Но 4-я страница закончена, и я прошу у комиссии второй лист. Увы, мне отвечают, что я не вправе была писать больше четырёх страниц! Кое-как заканчиваю фразу, сдаю работу и тороплюсь выйти, так как мои однокурсницы уже сигнализируют мне в дверную щель, что пора идти в театр.

Получив за это сочинение четвёрку, я попросила у своего знакомого, педагога-латиниста, занимавшегося со мной латынью при подготовке к курсовому экзамену, узнать, как сложилась эта четвёрка (он преподавал латынь и греческий в этой гимназии). Узнав подробности, я искренне расхохоталась: три экзаменатора поставили мне по пятёрке, а четвёртый – единицу, приписав: "Стиль великолепен, но смысла никакого!" (А ведь он не так далёк был от истины!) При арифметическом подсчёте этих баллов и делении их на 4, получилась четвёрка, которой и была удостоена моя работа.

Экзамены в Университете не прошли без волнений: ведь мы должны были по расписанию являться на все экзамены, начиная с первого курса, предъявлять экзаменаторам свои матрикулы, а те, по договорённости, переносили отметку, проставленную в матрикуле, в экзаменационный лист. Но ведь они вправе были и задать нам вопросы по своему курсу, что тогда? Я лично совсем и не пыталась готовиться по этим предметам, ведь с утра и до пяти часов вечера я была занята на службе. Да и где же было повторить все 18 предметов, пройденные за 4 года пребывания на курсах? Но тут у нас не произошло никаких недоразумений, и вот в нашем распоряжении 4 недели на подготовку к 4-м предметам "государственных" экзаменов. Самый страшный из них – уголовный процесс. Правда, экзаменуют три профессора, из них два – П. И. Люблинский и М. П. Чубинский были и нашими профессорами на курсах. Но кто-то нам передаёт фразу профессора Файницкого – грозы всех студентов: "Честь проваливать женщин я беру на себя". С уголовного процесса надо начинать, так как, в случае провала на этом экзамене, бесполезны все удовлетворительные отметки, полученные до этого, всё идёт насмарку, и уже в этой сессии лишаешься права сдавать снова. Я решаю не идти в первый срок и посмотреть, как сдают другие – студенты и курсистки. Как обещал Файницкий, женщин он сразу забирает к себе. Бойко и правильно отвечают А. И. Бахтерева и Е. И. Кац. Я слежу по учебнику самого Файницкого и, к своему ужасу, слышу неизменную реплику Файницкого: "Всё неверно, всё неверно". Это меня потрясает. Бахтерева и Кац получают неудовлетворительные отметки и выбывают из экзаменующихся в эту сессию. Иду во второй срок – кажется, ни одна женщина не решается экзаменоваться, не иду и я. Наступает третья неделя, я сознаю, что выхода нет, надо идти. Декан факультета Университета, дорогой всем нам учитель – профессор И. А. Покровский убеждает меня, что если я не пойду сейчас, то у меня не останется дней на остальные три предмета. Я это знаю и сама. Иду как в тумане. У экзаменационного стола Файницкий протягивает мне лист с фамилиями экзаменующихся и предлагает найти свою. Я изучаю все фамилии, и все мне кажутся чужими. После окрика Файницкого, наконец, нахожу свою и беру билет, оказавшийся очень лёгким – "гласность, публичность и состязательность уголовного процесса". Сажусь около Файницкого обдумывать его и знаю, что всё кончено, что я ничего не смогу членораздельно ему ответить, на меня находит безразличие отчаяния. В это время моя однокурсница В. Н. Кропачёва, увидев освободившееся место у П. И. Люблинского, быстро усаживается около него. Это не укрылось от Файницкого, он требует, чтобы она села к нему, и я "уступаю" ей своё место, а сама, не чувствуя ног от радости, пересаживаюсь к Люблинскому. Я спасена: все мысли приходят на своё место, и гладко я отвечаю на все вопросы экзаменатора. Меня мучает совесть за Кропачёву – ведь она пропадёт. К моему удивлению, на быстрые и решительные ответы Кропачёвой Файницкий одобрительно кивает головой. Но вот она замялась и отвечает неверно. Дальше я не верю своим ушам: "Ставлю Вам в кредит весьма", –говорит Файницкий. Позднее я узнала разгадку поведения Файницкого: он плохо по старости слышал и, чтобы не переспрашивать экзаменующегося, страховал себя тем, что признавал тихий и негромкий ответ неудовлетворительным. А Кропачёва отвечала громогласно и без запинки...

И вот в ноябре 1911 года сдан последний экзамен, и у меня на руках 18/X-1912 г. заветный диплом Санкт-Петербургского Университета. За него я, как и мои однокурсницы, сдававшие государственные экзамены, уплатила довольно дорого, так как для каждой набирался особый набор; из него видно, что на заседании юридической испытательной комиссии я "удостоена диплома первой степени". Увы, в наших дипломах совсем отсутствует раздел, говорящий о присвоенных нам в связи со сдачей государственных экзаменов правах, раздел, имеющийся в дипломах мужчин. Там говорится также о присвоенном им классе по "табели о рангах". Никаких прав с окончанием Университета нам не присваивается. Мы ещё не успели на практике это проверить. Нас опередила Екатерина Абрамовна Флейшиц, окончившая юридический факультет в Париже, в Сорбонне, и решившая по приезде на родину "взять быка за рога". Её знакомые адвокаты устроили ей защиту в одном уголовном деле. О предстоящей защите заговорил, конечно, весь город, узнали и мы. Наша реакция была двоякая: одни считали, что не следовало ей выступать одиночкой, а согласовать свои действия с нами, ленинградскими и московскими юристками, что надо действовать сомкнутым строем. Другие говорили: "Ну, будь, что будет, по результатам выступления Флейшиц будем судить об открывающихся перед нами возможностях". Не пришлось ждать долго... Очень скоро мы узнали, какой разыгрался скандал в заседании Окружного суда, где пыталась выступить защитником одного обвиняемого Флейшиц. Прокурор Ненарокомов, бывший обвинителем в этом процессе, категорически отказался выступить и демонстративно покинул зал заседания. Определение Окружного суда было обжаловано Флейшиц в Сенат; в своей жалобе она указывала, что в законе ("Учреждение судебных установлений") нигде не указывается, что женщинам запрещено выступать в суде. Результатом её жалобы было маленькое добавление к соответствующей статье, ограничивающей права "невменяемых, недееспособных", это добавление гласило "и женщин".

Выступление Флейшиц и его последствия показали нам, что надо добиваться уравнения наших прав с мужчинами законодательным путем. Но прежде всего, нужно нам, женщинам-юристам, объединиться в надлежаще утверждённой организации. Мы горячо взялись за это, особенно Анна Ивановна Бахтерева, сдававшая вместе со мной государственные экзамены. Анна Ивановна, не нуждавшаяся в заработке, несмотря на наличие семьи и двоих малолетних детей, отдавала все свои досуги хлопотам об утверждении Устава Общества Женщин-юристов. Типография Гершуни – брата известного революционера – предложила нам бесплатно его отпечатать. Также бесплатно эта типография, до последних дней существования нашего общества, печатала нам за свой счёт все повестки, отчёты, анкеты. Устав был утверждён не так быстро, то одно, то другое препятствие возникало перед нами. Но всё же в январе 1913 года мы получили "юридическое лицо". Если не ошибаюсь, Общество женщин врачей, возглавляемое врачом первого выпуска А. Ф. Шебановой, любезно предоставило в наше распоряжение бесплатно своё помещение. И вот, Общество женщин-юристов на торжественном заседании, выслушав много горячих пожеланий от многочисленных гостей, приступило к своей работе.

Как я говорила, прежде всего, надо было добиваться законодательной новеллы о женской адвокатуре. Соответствующий законопроект был быстро нами составлен и внесён за нужным количеством подписей членов Государственной Думы в комиссию законодательных предположений Государственной Думы.

Начался период кропотливой и длительной работы по подготовке членов Государственной Думы к принятию нашего законопроекта. Неистощимой энергии Анны Ивановны Бахтеревой мы были обязаны тем, что в прессе и в Гос. Думе "наш вопрос" стоял на передовых позициях. Все члены Гос. Думы были нами поделены между собой; надо было их всех посетить – дома или в Гос. Думе и расположить в нашу пользу. Сразу же выяснилось, что посещение некоторых "зубров" (так называли в то время черносотенных, крайне правых членов Государственной Думы) бесполезно и только может вызвать нежелательные для нас эксцессы с их стороны. Не надо было посещать и членов Думы, принадлежавших к "левым" партиям. Лидеры этих партий взяли на свою ответственность обеспечение явки членов их партий в заседание Думы в день голосования законопроекта о женской адвокатуре. Но оставалось ещё много членов Думы умеренных и "диких", то есть, не принадлежавших ни к каким партиям. На них-то и направили мы свои усилия. Тщательно мы подсчитывали голоса наших сторонников и противников. Последних было столько, что, по совету наших сторонников, нам следовало ждать летнего затишья, когда "зубры" разъедутся по своим домам, и тогда провести законопроект в так называемой "вермишели", то есть, среди всякой мелочи, усыпив бдительность наших врагов. Одновременно шла и подготовка широкой публики. Провели собрание в нашем Обществе женщин-юристов с участием большого количества гостей. Но А. И. Бахтереву это не удовлетворяло. В Соляном Городке, около бывшей Пантелеймоновской (теперь улица Пестеля), должно было состояться многолюдное собрание, устраиваемое одной из женских организаций. (Я не помню уже, какой именно – Женским Взаимно-благотворительным Обществом или Лигой Равноправия женщин.) А. И. Бахтерева добилась, что на нём был поставлен и доклад о женской адвокатуре. Докладчиком же она не только наметила, но и указала для печатания на афишах меня. На мой категорический отказ Бахтерева спокойно ответила, что дело сделано и что моя фамилия уже отпечатана на всех афишах, расклеенных по всему городу. Позднее я сама убедилась в этом, увидев такую афишу в трамвае. Только тот, кто, подобно мне, никогда не выступал публично перед большой аудиторией, поймет моё состояние духа. Но делать было нечего, надо было как-то выходить из создавшегося положения. Доклад мой должен был занять от 20 до 30 минут. Нечего и говорить, что я тщательно к нему подготовилась и выступала без "шпаргалки". Позднейший опыт меня убедил, что выступление по запискам только связывает выступающего и портит впечатление в глазах слушателей. Когда я взошла на кафедру, ужас сковал меня при виде моря голов. Публике было, вероятно, любопытно послушать девчонку (вид у меня был очень несолидный) после степенных и даже пожилых ораторов. Заставив себя открыть рот, я вместе с тем и внушила себе, что нечего считать аудиторию умнее меня, если они пришли меня слушать. Трудно было, как говорится, начало. Я не вглядывалась в лица слушателей (близорукость помогала мне!) и рассказывала о получении нами высшего юридического образования, сдаче государственных экзаменов в Университете и оказавшихся перед нами закрытых дверях адвокатуры в противоречии с логикой и здравым смыслом. Зачем же было тогда давать нам это образование? Вспоминаю, что закончила я словами Короленко "но огоньки у нас впереди"... Успех моего выступления был неожиданным – мне даже не дали сойти с эстрады, публика толпилась около меня, мне горячо жали руки. Тут я окончательно растерялась и поспешила проскользнуть к выходу. О моём выступлении появились заметки в газетах, что очень обрадовало Бахтереву, считавшую, что это тоже "вода на нашу мельницу".

 

1-е августа 1914 года... Грянули первые выстрелы, всколыхнувшие всех от мала до велика. Огромный подъём патриотизма охватил самые различные слои населения. "Сейчас не время для сведения политических счетов, надо защищать Родину" – вот лейтмотив большинства. Голоса "пораженцев" – желающих, чтобы война кончилась не победой над врагом, а политическим переворотом со свержением монархии Романовых – одиночны. Я свидетельница зрелища на Дворцовой набережной: когда императорская яхта подошла к берегу, вся стоявшая на набережной толпа преклонила колени. Император приехал из Царского Села для свидания с французским президентом, по-видимому для согласования совместных действий против общего врага – немцев. Спустя годы, после свержения царской власти, я часто думала: как много преступлений – умышленных и неумышленных – должен был совершить "помазанник Божий", чтобы эта патриотически настроенная толпа так же единодушно, как склоняла перед ним колени, сделалась заклятым врагом царской власти. Молодёжь – мужчины и женщины – идут на фронт, женщины сёстрами милосердия. Я поступаю на курсы Кауфманской общины для подготовки в сёстры милосердия. Но уже первый опыт, на первой же операции в Военно-медицинской академии, на которой мне пришлось в качестве практикантки присутствовать, убеждает меня, что мне не справиться с чувством ужаса и тошноты при виде и запахе крови. Надо от этой мысли отказаться и переключиться в городе же на активную работу помощи организациям, связанным с войной. Я не могу бросить и свою работу в Правлении Владикавказской железной дороги – она мне обеспечивает материальную независимость. Таким образом, я свободна только после пяти вечера. Узнала, что новое здание наших курсов, только что законченное и готовое к приёму физико-математического отделения с прекрасными лабораториями, предоставляется курсами под лазарет, в котором значительная часть обслуживающего персонала – бестужевки. Так как у меня нет специальной подготовки, я устраиваюсь на кухне на амплуа судомойки. Это занимает у меня три дня (вечера) в неделю. В остальные дни, узнав, что моя однокурсница В. Н. Кропачёва работает в Выборгском попечительстве помощи семьям призванных на войну, иду туда. Попадаю в очень культурную среду юристов, возглавляемую Николаем Алексеевичем Якушевым. Это – известный в Петербурге адвокат, очень образованный, не имеющий никаких дипломов высших учебных заведений и, насколько мне помнится, не кончавший и среднего учебного заведения. С его слов узнаю, что он был где-то в Сибири дворником, старался дежурить в ночную смену, чтобы днём учиться. В результате, делается в Петербурге частным поверенным (не присяжным поверенным, так как не имеет диплома) и настолько квалифицированным, что к нему за консультацией и за советом идут самые опытные юристы. Он живёт в большой квартире на Загородном проспекте один с несовершеннолетней дочерью Майей, сервирующей нам чай на наших периодических собраниях. Жена, забрав остальных детей, ушла от него, и только Майя осталась верна отцу. Николаю Алексеевичу чуть ли не 75 лет. Тогда эта цифра меня поразила! Однако это не мешает ему безотказно обслуживать наше Выборгское попечительство; он распределяет между нами районы обследования, ему мы сдаем заполненные анкеты и отчитываемся перед ним в проделанной работе. Зима стоит холодная и, несмотря на тёплую одежду и боты на ногах, я быстро отморозила себе ноги и руки, путешествуя по чердакам и подвалам рабочих окраин. Но я не сдаюсь – ведь на фронте хуже! В кратковременный отпуск приезжает в Петербург мой бывший сослуживец-юрист, прапорщик запаса. Он в нашей армии, наступавшей в Галиции против австрийцев. С ужасом слушаю его рассказы о том, что они шли на войну без винтовок – вооружались уже на поле боя винтовками павших – своих и врагов. Солдаты обуты в сапоги с негодными подошвами... По рукам ходит отпечатанный на гектографе доклад царю думской военной комиссии, возглавляемой Гучковым, и красноречивая резолюция царя: "Возмутительно! И сколько в результате отмороженных ног?" Эта резолюция была потом воспроизведена в юмористическом журнале "Сатирикон", умудрившимся просуществовать довольно долго и очень хлёстко бичевавшим всю царскую клику с царём во главе. В это время уезжала на фронт сестрой милосердия моя однокурсница, Клавдия Дмитриевна Волкова. Уезжала спешно, и я, чем могла, старалась ей помочь в сборах. Никогда не забуду, как я шла к ней (она жила на Почтамтской улице, где я сейчас живу) мимо бывшего германского посольства. Меня задержала большая толпа, стоявшая у этого здания и смотревшая вверх, на крышу. Невольно и я подняла глаза и к ужасу своему увидела людей, стоявших на крыше посольства и со всех сил раскачивавших чугунную группу лошадей и всадников, украшавших здание. Ненависть к врагу, очевидно, удесятерила силы этих людей, так как тут же при мне вся чугунная группа полетела на улицу. Когда я возвращалась от Волковой, толпы на улице уже не было, и только лежавшая на земле группа свидетельствовала, что всё это мне не приснилось. Не знаю ничего о дальнейшей судьбе Волковой – она канула в пропасть, и обещанной весточки я от неё не получила.

1915-й год – второй год войны. В летнее затишье проходит в Государственной Думе в "вермишели" наш законопроект о женской адвокатуре. Теперь он должен получить санкцию 2-й палаты – Государственного Совета. Это – очень трудный этап! Опять А. И. Бахтерева распределяет между нами обязанности по посещению членов Гос. Совета. На мою долю выпадет посетить вместе с Еленой Юльевной Эрлих-Макаровой Анатолия Федоровича Кони. Нечего и говорить, что я с радостью взялась за это поручение: ведь книгами А. Ф. Кони я зачитывалась ещё до поступления на курсы и мечтала, уподобившись ему, быть "говорящим судьёй", то есть прокурором, который не обвиняет во что бы то ни было подсудимого, а выясняет все обстоятельства, говорящие за и против него. Хочется помечтать о том времени, когда эта дорога будет открыта перед женщинами-юристами! А. Ф. Кони, как мы и предполагали, встретил нас очень сердечно и обещал всяческое содействие при прохождении нашего законопроекта в Государственном Совете. Но он же и предупредил нас, что, помимо выборных членов Гос. Совета, как он и наш профессор Давид Давидович Гримм, в состав Гос. Совета входят и члены его "по назначению". Это сановники, отошедшие от государственной деятельности и получившие в Гос. Совете тёплую синекуру. Рассказывали анекдоты, как эти старички дремали в течение всего заседания и, когда их будили во время голосования, они шамкали: "Присоединяюсь к предыдущему оратору". От этих государственных деятелей можно было только надеяться, что они не придут в день голосования нашего законопроекта.

После приятного посещения Кони на меня была возложена очень неприятная миссия – посетить председателя Государственного Совета сенатора Акимова. В помощь мне приехала москвичка Бубнова, окончившая юридический факультет на курсах Герве. Отец её был генерал, и она имела право напечатать на своей визитной карточке "дочь генерал-майора", на моей же карточке не было ничего кроме имени, отчества и фамилии. В душе же было сознание своей неполноценности, ведь я – армянка, то есть не принадлежу к господствующей нации. Правда, при поступлении в гимназию и на курсы для нас не было процентной нормы, но не один раз в школе и позднее мне приходилось чувствовать, что я "человек второго сорта".

С Бубновой мы договорились, что она будет говорить первая, а я поддержу её. Из швейцарской мы послали наверх свои визитные карточки, прошли во второй этаж, где сразу же были приняты Акимовым: он сидел за письменным столом в своём кабинете, а мы разговаривали с ним, находясь в соседней, по-видимому, приёмной. Бубнова бойко начала говорить заранее тщательно подготовленную речь. Акимов после двух первых её фраз, отчеканивая каждое слово, сказал: "Государыня Императрица против женской адвокатуры, и я дал ей слово мобилизовать все силы, чтобы он не прошел в Государственном Совете". После его слов я поняла, что моё выступление будет бессмысленно; к тому же, после звонка Акимова в открывшуюся в глубине кабинета дверь вошёл лакей со словами "Завтрак Вашего высокопревосходительства подан". Это означало, что наша аудиенция кончена и нам надо ретироваться.

Конечно, результаты посещения нами Акимова опечалили нас, но мы не складывали оружие: продолжались посещения нами членов Гос. Совета и наши публичные выступления. Опять А. И. Бахтерева включает меня в список ораторов, выступающих в Александровском зале Городской Думы (теперь там городская станция предварительной продажи железнодорожных билетов) на собрании, посвященном войне. Тема моего доклада "Детская преступность в связи с войной". Я уже не пытаюсь сопротивляться, зная, что А. И. Бахтереву, действующую в интересах общего дела, не переубедишь.

Совсем забыла рассказать о моём неожиданном выступлении на съезде русской группы международного союза криминалистов в феврале 1914 года. Как дипломированный юрист, я вместе с Эрлих и Горовиц-Власовой (по-видимому, раевкой) были приняты в качестве равноправных членов союза. Нас с Эрлих даже приняли почётными членами секретариата съезда. На повестке дня были боевые вопросы: "О борьбе с хулиганством" и "О наказуемости аборта". По каждому из этих вопросов выступали докладчики профессора и содокладчики – адвокаты, в большем количестве присутствовавшие на съезде. Съезд продолжался три дня. По первому вопросу без особых споров была вынесена согласованная резолюция. По второму "О наказуемости аборта" сразу же наметились два противоположных лагеря. Профессор Гернет, приехавший из Москвы, в своем горячем выступлении присоединился к сторонникам ненаказуемости аборта. Не менее горячо его поддержал адвокат А. С. Зарудный (сын прославленного деятеля эпохи судебных реформ), известный криминалист-практик. Развернулись бурные прения. В перерыве после выступлений Гернера и Зарудного профессор Жижиленко предложил мне выступить, не спросив, какого мнения я держусь по этому вопросу. Сам он был сторонником наказуемости аборта. Я не дала своего согласия, вернее ничего не ответила на его предложение. Но, придя домой и посоветовавшись с братом, после бессонной ночи, на утро третьего дня съезда я сказала А. А. Жижиленко, что хочу выступить. Без подготовки и без "шпаргалки" я взошла на кафедру и говорила с не меньшим энтузиазмом, чем профессор Гернет, доказывая бессмысленность наказуемости аборта. За мной выступали адвокаты, тоже поддержавшие точку зрения Гернета. При голосовании, к великому конфузу президиума, мы одержали победу. Председательствовавший В. Д. Набоков в своем резюме сконфуженно говорил, что такая позиция русской группы будет встречена в Европе с большим недоумением. Но делать было нечего, факт оставался фактом.

После окончания работы съезда в адвокатском клубе был банкет, на котором мы, женщины, тоже присутствовали и на котором опять отмечали и приветствовали наше участие в съезде. Вспоминаю свою короткую реплику и длинную развязную речь Горовец-Власовой.

В 1916-м году состоялся в Москве съезд земских и городских деятелей. Тематикой съезда были, конечно, война и её последствия. Предложили и Обществу женщин-юристов выделить докладчика. И опять выбор пал на меня – думаю, главным образом, потому, что мне, как служащей на железной дороге, проезд был бесплатный. Темой доклада была "Охрана детского труда". Благодаря А. И. Бахтеревой, я знакомлюсь с врачом В. М. Бонч-Бруевич, которая даёт в моё распоряжение ценнейшие нелегальные издания, включая газеты, из которых я черпаю материал об эксплуатации детского труда в царской России. Нас не предупредили, на сколько минут я могу рассчитывать со своим докладом, и у меня получился объёмистый труд, в котором, кроме документальных и статистических данных, я использую и художественную литературу ("Спать хочется" Чехова). На съезде сразу же обнаружилась организационная неувязка – докладчиков оказалось больше, чем можно было выслушать за три дня. А так как в первые два дня ораторов не ограничивали во времени, то на третий день, когда пришлось выступать мне, на мою долю пришлось всего десять минут времени. И я не успела ознакомить съезд даже с основными мыслями моего доклада – звонок председателя вынудил меня сложить свои материалы и сойти с кафедры. Если бы у меня был опыт позднейших лет, я бы ограничилась прочтением детализированных тезисов моего доклада, по крайней мере, у собрания получилось бы цельное впечатление от моего выступления. Но мой доклад был полностью использован, правда не мною, а одной юристкой, которую я почти не встречала на курсах – это С. Е. Копелянская. Она попросила его у меня для прочтения, мне не вернула его, а затем я узнала, что она переехала в Москву и после Октябрьской Революции занимала ответственное место как раз в Отделе охраны детского труда. Не она первая и не она последняя воспользовалась плодами чужого (и большого!) труда.

Что можно вспомнить о 1916-м годе? В здании, выстроенном курсами на Среднем проспекте и предназначавшемся для физико-математического факультета, был курсами открыт лазарет для воинов; в этом лазарете курсистки и окончившие курсы принимали активное участие – химики изготовляли лекарства, остальные работали сёстрами, в столовой, на кухне. Я пристроилась на кухне и приезжала домой только к полуночи (ведь до пяти часов я была занята на службе).

Несмотря на создание в Гос. Думе Комиссии по военным делам, узнаём поразительные факты полной неподготовленности России к войне. Бессмысленно гибнут на фронте люди, уже не стесняясь, громко, люди передают друг другу об измене среди высших военных кругов. В Гос. Думе один запрос сменяется другим о положении со снабжением армии. Пламенную речь произносит член Гос. Думы (не помню фамилию), в которой приводит вопиющие факты, и после каждого примера повторяет: "Что это – глупость или измена?" Но в придворных кругах – всё то же, тот же Распутин командует царицей и через неё царем. Царь, по наущению царицы, снимает великого князя Николая Николаевича с должности Верховного Главнокомандующего (после того, как он выгнал Распутина из ставки) и объявляет себя Верховным Главнокомандующим. От этого события на фронте не улучшаются, а внутри страны нарастает рокот даже в среде самых умеренных слоёв общества. Журнал "Сатирикон" остро высмеивает придворную клику и "остроумные" резолюции царя. На докладе министра о злоупотреблениях со снабжением армии, о картонных подмётках на сапогах солдат, царь кладет резолюцию: "Безобразие! А сколько в результате отмороженных ног!" Из уст в уста сообщается об измене в военном министерстве, о том, что царица передаёт в Германию о наших ближайших военных планах, чего только ни говорят! Казнён товарищ военного министра – Мясоедов, но упорно говорят, что это "козёл отпущения", что изменник не он, много всего говорят, но все единодушны в убеждении, что войну мы не можем выиграть.

Январь 1917 года приносит ошеломившее всех событие: Распутин убит в особняке князя Юсупова, женатого на племяннице царя Ирине. Убийству предшествовало обращение великих князей к царю, в котором они умоляли его положить предел распутинщине. Но это обращение (оно ходило по рукам, переписанное на машинке) только подлило масла в огонь, Распутин распоясался вовсю, он назначает и смещает министров, вмешивается во внутреннюю и внешнюю политику страны. В убийстве Распутина, кроме Юсупова, непосредственное участие принимали великий князь Дмитрий Павлович и крайний правый депутат Государственной Думы – Пуришкевич. Передают подробности убийства: цианистый калий, которым были отравлены пирожные, поданные Распутину к чаю, на него не подействовал, его, как дикого зверя, приканчивали несколькими револьверными выстрелами. Труп был выброшен в Малую Невку. Его похоронили в Царском Селе, и ежедневно на его могиле появлялись живые белые цветы, которые так же неизменно исчезали, и их сменяли нечистоты.

За Юсупова и Дмитрия Павловича просили о помиловании члены царской фамилии и получили ответ: "Никому не дано право совершать убийство". Они высланы из Петербурга в свои поместья, о судьбе Пуришкевича не знаю.

Убийство Распутина как бы послужило сигналом начала революции. 25 и 26 февраля у Николаевского вокзала у памятника Александру II строят баррикады. Назначенный Распутиным министр внутренних дел Протопопов не мог придумать ничего остроумнее, как одеть полицейских в форму Волынского полка, снабдить их пулемётами, из которых полицейские строчили в безоружную толпу, запрудившую не только Невский, но и все центральные улицы столицы. Есть убитые и раненые. Конные казаки разъезжают по Знаменской площади и не стреляют в толпу, как этого можно было бы ждать. Если уж казаки вышли из повиновения, значит, действительно, происходит что-то ещё не виданное. Заводы и фабрики в большинстве не работают.

Утром 27-го февраля всё же иду на работу в юрисконсульство Владикавказской железной дороги, напротив нас – казармы Волынского полка (это Преображенская улица). Все служащие собрались, как обычно, возбуждён начальник канцелярии юридического отдела – Сергей Алексеевич Сребдольский, бывший мировой судья, старый вольтерьянец. Со мной в Отделе работает моя родственница, тоже юристка, а я с начала войны возглавляю Отдел общих судебных учреждений (то есть, Окружного Суда и Судебной Палаты). Работаю недолго, в комнату врывается, в буквальном смысле этого слова, муж моей родственницы – Иван Иванович Михайлов, который возмущенно кричит: "Как вы можете работать, когда все на баррикадах!" Я встаю, нерешительно складываю свои дела, жена Ивана Ивановича – тоже, и так как не привыкла уходить с работы без разрешения начальства, сообщаю Сергею Алексеевичу (он работает в комнате рядом), что мы идем "на баррикады". Сейчас это звучит анекдотически, но тогда это казалось естественным и нам, и Сергею Алексеевичу, мне даже показалось, что он с завистью на меня поглядел. В прихожей к нам присоединяется сын нашего старого курьера – Пётр Богданчик, он тоже работает у нас. Когда мы вышли из подъезда, то увидели, что из казарм волынского полка нестройными рядами выходят солдаты. Оказывается, они узнали возмутительную историю с переодеванием полицейских в их форму, и это послужило для них сигналом к восстанию. Иван Иванович становится во главе колонны войска, я и его жена идём рядом. Ивану Ивановичу приходит в голову здравая мысль идти к зданию Таврического дворца Государственной Думы. Навстречу нам идёт отец Наташи – так как он врач, то мобилизован с начала войны и поэтому в военной форме. Солдаты, увидев его, обрадованно кричат: "Ваше благородие, примите над нами команду!" Не знаю, разобрались ли они или нет, что у него погоны врача, а не боевого офицера, во всяком случае, они удовлетворились, увидев, что вместо нас, штатских, их ведёт военный. Мы беспрепятственно дошли до Гос. Думы, около неё на столбах увидели расклеенный приказ о роспуске Гос. Думы, о котором даже в самой Думе никто не знал. В ложе для публики сидели нарядные дамы, ожидавшие начала заседания. Иван Иванович начал с того, что обрезал все телефонные провода и тем лишил возможности пристава Думы вызвать полицейскую часть для нашего изгнания. Никого из президиума Гос. Думы там не оказалось. Не знаю, где и как их разыскал Иван Иванович, но довольно скоро в зал вошли понурые лица Президиума во главе с Родзянко. Они удалились на совещание, и вот уже у меня на руках коротенькое, написанное на машинке обращение к жителям города от имени "Временного Комитета по поддержанию порядка в столице". Из этого заголовка, да и из самого обращения было видно, что Президиум Думы не брал на себя правительственных функций.

С этого дня Таврический дворец сделался средоточием всех приходящих в столицу воинских частей. До позднего вечера члены комитета заседали с представителями заводов и фабрик, наскоро прибывшими, и представителями Хлебной биржи во главе с председателем биржи – Воробьёвым. Они были вызваны для выяснения, какими продовольственными запасами располагает город. Нормальная жизнь была парализована, надо было налаживать своими силами продовольственное снабжение города. В последующие дни к нам приходили представители больниц, детских приютов, институтов с просьбой включить их в снабжение города. А пока что на этом ночном заседании составляли текст воззвания, которое должны были отправить в Москву и в другие центральные города с сообщением о случившемся. Так как я писала почти со стенографической точностью (привыкла за 4 года записи лекций на курсах), то мне и ещё нескольким лицам поручили запись этого исторического заседания. По окончании заседания я передала её председателю собрания. На другой день Иван Иванович оформил нам пропуска в Таврический дворец, в котором был уже новый пристав, Энгельгардт. У меня был пропуск № 1. 28-го февраля и 1-го марта ни я, ни Наташа, ни Иван Иванович не выходили из Таврического дворца. 28-го разнёсся слух, что генерал Иванов ведёт воинские части, состоящие из одних Георгиевских Кавалеров, для подавления "беспорядков" в столице. Но в тот же день стало известно, что эти части отказались от этого "почётного" задания и выведены генералом Ивановым из города.

Эти дни, как в калейдоскопе; в Таврическом дворце разворачивались картины, одна другой значительнее. В Думу непрерывным потоком шли воинские части присягать Временному Правительству. Против воли президиуму Гос. Думы пришлось присвоить себе функции правительства, так как другого Правительства уже не было. Родзянко встречал все приходящие воинские части приветственными речами, призывая их верно служить Родине. Было очевидно, что приходят не только воинские части из казарм города, но и с фронта. Как на парад, призывал князь Кирилл Владимирович флотский экипаж присягать на верность Временному Правительству. Кто мог представить себе, что он же, спустя несколько лет, будет короноваться в Париже в качестве императора Всероссийского, Кирилла I-го!

Уже в эти первые дни обнаруживается двоевластие: наряду с Временным Правительством в Таврическом дворце заседает Совет рабочих депутатов. Это двоевластие с каждым днём будет проявляться всё резче.

1-го марта исторический день: стало известно, что делегация монархистов – Шульгин, Гучков, Родзянко и ещё кто-то – ездили в ставку к царю, вернее, не в ставку, а в вагон, который курсировал от станции Дно, привезли заготовленный ими заранее манифест об отречении царя от престола. Царь внёс в него изменение, указав своим преемником не наследника Алексея, как было в проекте манифеста, а брата Михаила, мотивируя это изменение болезнью наследника, который царствовать не сможет (у него была наследственная по материнской линии в роду гессенских князей болезнь – гемофилия). Наивные люди, ездившие к царю за манифестом, полагали, что сменой царя можно ещё спасти монархию. В Таврический дворец прибывали не только воинские части, которые так и оставались тут на ночь, опасаясь вернуться в казармы, но сюда всё время приводили арестованных "слуг" царского режима, начиная от министров и кончая мелкой сошкой – приставами. Привели Штюрмера, Протопопова (его настигли на Поклонной горе), Сухомлинова. Последнего привели при мне, его нашли в Сергиевском соборе, где, по словам очевидцев, он переодевался в рясу священника. Момент был жуткий, когда его вели под охраной солдат через толпу, запрудившую вход в Таврический дворец; на нем была тужурка военная с погонами, лицо у него было землистого оттенка. Хотя я стояла в двух шагах от него и пристально за ним наблюдала, я не уловила мгновения, когда какие-то руки сбоку сорвали с него погоны. Тут у самого входа во дворец Керенский, принявший на себя обязанности министра юстиции, театрально воскликнул: "Граждане, за жизнь этого человека отвечаю я, он не уйдет от суда народа!" и провел Сухомлинова в то крыло Таврического дворца, где содержались арестованные. Керенский и его знакомые адвокаты допрашивали министров и других сановников, на долю мою и других "маленьких" юристов выпало допрашивать, в основном, приставов и полицейских чинов; многих арест застал врасплох: они были в халатах и ночных туфлях.

Таврический дворец бурлил, в нём сосредоточились все функции управления Государством, встречаю там много знакомых лиц, пришедших принять активное участие в организованных различных комиссиях. Здесь я познакомилась с талантливым поэтом Сашей Чёрным. В течение суток каждый работавший во дворце уходил, обычно, на ночь. Саша Чёрный был неутомим и не оставлял ни на минуту порученной ему работы. Еду ему приносили, и изо дня в день я видела его склонённую над работой голову. Его товарищи, на моё недоумение, объясняли, что никак не могут послать его отдохнуть. Только тогда, когда у него сделался истерический припадок, его насильно выволокли из здания дворца.

Совет рабочих депутатов становится всё более действенной силой, и нам всем ясно, что двоевластию должен прийти конец.

Весной получаю предложение от профессора А. А. Жижиленко, по кафедре которого я оставлена при курсах, перейти на работу по специальности в Управление местами заключений, начальником которого он назначен. Кроме работы в Отделе законодательных предположений, он предлагает мне должность секретаря журнала "Вестник пенитенциарных знаний" (редактором назначен профессор П. И. Люблинский). Слишком соблазнительное предложение, чтобы от него отказаться, хотя в это время Правление Общества Владикавказской железной дороги намечает эвакуацию из Петербурга в Ростов, где находится Управление дороги, а в Ростове нет той продовольственной разрухи, которую не могло, конечно, ликвидировать Временное Правительство, так как нарушена и работа железнодорожного транспорта. Но я, не колеблясь, перехожу на новую работу, видя здесь идеальное сочетание практики с моей научной работой.

К сожалению, в Отделе Законодательных предположений мне так и не пришлось работать, вся моя деятельность в Управлении местами заключений ограничилась секретарскими обязанностями в журнале. Мне никогда ещё не приходилось иметь дело с издательской работой, а профессор Люблинский, назначенный редактором, мне не оказывал помощи ни делом, ни советом; мне приносили гранки, я их корректировала, но так неумело, что вышедший первый (и единственный!) сборник Вестника, производил своими ошибками удручающее впечатление. Политическая жизнь тем временем всё усложняется. События З-го июля показали всю несостоятельность Временного Правительства и несбыточность мечты об Учредительном Собрании. Приехавший из-за рубежа В. И. Ленин вынужден, спасаясь от ареста со стороны Временного Правительства, скрываться, однако Совет рабочих депутатов постепенно сводит на нет власть Временного Правительства. Оно не может наладить жизнь не только в стране, но даже в самом Петрограде. Трудно с продовольствием, очереди за хлебом; к счастью, удаётся у казарм покупать солдатские пайки.

24 октября в Управлении неожиданно продают яблоки и немного муки, а профессор Жижиленко советует мне ехать домой на Васильевский остров, так как мосты будут разведены в ближайшие часы. Это Временное Правительство пытается отрезать центр города от рабочих окраин.

Пользуюсь разрешением А. А. Жижиленко, и с полученным в Управлении продовольствием, добираюсь на Васильевский остров в квартиру у Тучкова моста в доме Елисеева. Дома застаю встревоженную хозяйку квартиры – мою однокурсницу Маргариту Мандельштам-Ламейер. Она замужем за нашим хорошим знакомым, Арнольдом Эдуардовичем Ламейером, экономистом, окончившим Политехнический Институт. Его нет дома, и естественно волнение жены. С ней дома маленький сын Юрик с няней. Наступает вечер, и вместе с ним в квартиру врываются звуки орудийной стрельбы, сотрясающей всё наше солидно выстроенное здание. Кажется, что вот-вот разлетятся не только стёкла, но и оконные рамы. А Арнольда всё нет, жена по телефону узнаёт, что и на работе его тоже нет. Появляется он поздно вечером и сообщает, что стрельба по Зимнему Дворцу, в котором собралось Временное Правительство, велась с крейсера "Аврора", прибывшего из Кронштадта. Но сейчас всё тихо вокруг, и мы ничего не знаем о результатах обстрела. Ночью нам всем не до сна. Рано утром Арнольд собирается пойти "на разведку". Маргарита приходит в отчаяние от его желания и немного успокаивается, узнав, что и я иду с ним. Переходим Дворцовый мост, вот мы и у Зимнего Дворца, подходим к Дворцу, его охраняют солдаты. С их слов узнаём, что "наши" одержали победу. Не решаемся уточнять, догадываемся, что это большевики. По городу разъезжают грузовики с матросами, увешанными патронами. Днём пробираюсь в Управление (это на Песках, на какой-то из Рождественских улиц). Конечно, ни о какой работе нет речи. Нам раздаёт кассир какие-то остатки денежных сумм, и здесь я узнаю, что наше Управление "пока" не будет функционировать. Возвращаюсь домой, выбитая из колеи и растерянная. Надо решать: как быть дальше. Между тем, продовольственная разруха продолжается. Домработница Маргариты с пяти часов утра занимает очередь у булочной, чтобы получить по карточкам какое-то месиво вместо хлеба, оно пахнет навозом, и на человека приходится по маленькому куску. Хотя Маргарита тщательно взвешивает долю каждого из нас, домработница подозревает, что её обвешивают, и заявляет, что свой паёк она будет брать отдельно.

Из полученной мною в Управлении муки выпекается пирог, мука ещё есть не только моя, но и у Маргариты, но она больше не решается её тратить и всё больше поговаривает о необходимости уехать из Петербурга. Она хочет ехать в Николаев к нашей однокурснице Наташе Огарковой, вышедшей замуж за товарища брата, морского инженера И. В. Бевода. Арнольд приветствует её решение и без трудов достаёт для неё железнодорожный билет. Начинают уговаривать и меня покинуть Петербург. Я совсем не хочу ехать и, чтобы отвязаться от Маргариты, говорю, что и билет-то мне будет невозможно получить. К моему удивлению, Арнольд, по указанию Маргариты, едет на вокзал и привозит мне билет на тот же день, что и у Маргариты, до Ростова-на-Дону. Мне почему-то казалось, что мама и сестра тоже там.

Теперь начинаю спешно готовиться к отъезду. Маргарита складывает свои ценности в отдельную шкатулку, по её совету то же делаю я, и всё это Арнольд увозит на Стремянную улицу к тётке Маргариты – жене врача Мартиновского! Вместе со своими ценными вещами Мартиновские замуровывают их в стену в одной из своих комнат. Спустя год, Арнольд, встреченный мною в Крыму, сообщил мне об этом и, так как он уезжал в Югославию, указал, как мне получить свои вещи от Мартиновских. (Увы! Приехав осенью 1921 года в Ленинград, я узнала в квартире Мартиновских, что оба они скончались незадолго до моего приезда. Спрашивать было не с кого.) Так же, как и Маргарита, я снабдила свою корзину, предназначенную для сдачи в багаж, биркой со своими подробными реквизитами; чемодан и мелкие вещи я взяла с собой в вагон. В багажную корзину уложила дорогие мне фотографии профессоров И. А. Покровского и Л. И. Петражицкого с авторскими надписями. Хотя я не предполагала долго отсутствовать из Ленинграда, но не хотелось и на короткий срок расставаться с дорогими карточками. Вера Михайловна Энгельгардт (моя однокурсница), присутствовавшая при моих сборах, попросила дать ей на время моего отсутствия вторую фотографию И. А. Покровского, висевшую в моей комнате на стене. Вера Михайловна добросовестно сохранила мне её, и она по сей день висит на стене в моём нынешнем обиталище. После себя хочу её оставить Музею Университета, ведь для моих племянниц она не представляет никакого интереса.

За несколько дней до отъезда я говорила по телефону с другой моей однокурсницей, так же, как и я, оставленной по кафедре уголовного права, Е. Ю. Эрлих, и та категорически, со слов "сведущих людей", меня уверяла, что недели через три жизнь войдёт в нормальную колею. Эти "сведущие люди", так же, как и я, в своей близорукости не подозревали, что много воды утечёт и много событий произойдёт прежде, чем жизнь войдёт в нормальную колею.

 

Итак, я перешла Рубикон и пустилась в безбрежное море, причём без руля и без ветрил. Много лет спустя, перебирая в памяти события прошлого, я убедилась, что мой отъезд из Ленинграда был роковой ошибкой, повлекшей за собою, как логическое следствие, целый ряд других, возможно, непоправимых.

После моего отъезда, в квартиру Ламейеров въехал его бывший сослуживец по Банку, некто Смирнов, и вся мебель из моей комнаты, включая шкафчик с моими научными книгами, осталась в его временном пользовании. А осенью 1921 года, вернувшись в Ленинград, я уже не застала ни Смирнова, ни моей мебели, вернее, не с кого было её спросить. Выезжая из Ленинграда с направлением в Ростов-на-Дону, я ни на минуту не сомневалась, что застану там маму и сестру. Поезд прямого сообщения вывез меня из Ленинграда, оплота большевиков, в Ростов и доставил туда без пересадки, хотя Ростов в это время был ещё оплотом белых. В сумбурной обстановке моего отъезда это мне не показалось странным... Не было даже никакой проверки документов на пограничных станциях, пробраться из Совдепии в царство белых можно было свободно.

Но каково было моё разочарование, когда в Ростове я не застала никого из своих, кроме тёти Анюты, значит, мама была в Харькове, и мне надлежало ехать в Харьков. Но не так просто было выбраться из Ростова: железнодорожный транспорт был почти парализован, и купить билет в нормальном порядке было невозможно. Совершенно случайно узнала, что наш знакомый, как и брат, окончивший политехнический институт в Петербурге, является каким-то важным железнодорожным начальством. Не имея другого выхода, иду к нему и сразу же получаю билет до Харькова в двухместном купе. Когда я выезжала из Ростова, то видела растерянных офицеров с погонами, стремившихся выехать из Ростова; мне стало ясно, что царству белых на Дону приходит конец. Более или менее благополучно добралась я до полустанка Язерская, где в полукилометре находился мамин хутор. В самом Харькове жила постоянно мамина сестра, железнодорожная служащая. Она подала мне мысль устроиться в юридическом отделе Харьковского Округа Путей сообщения. Там я узнала, что начальник юридического Отдела – Фаусек, родной брат нашего первого выборного директора Высших Женских Курсов, Виктора Андреевича, скоропостижно скончавшегося в 1910 году летом, в год окончания мною курсов, обаятельнейшего человека, общего любимца курсисток. В юридическом отделе было несколько мужчин-юристов. Фаусек встретил меня очень любезно, сказал, что взял бы меня с радостью, но что он имеет право брать служащих только по направлению Биржи Труда. Мы с ним договорились, что он пошлёт на Биржу Труда заявку на юриста с высшим образованием и знанием нескольких иностранных языков, а я тем временем на Бирже Труда предложу свои услуги, заполнив соответствующую анкету. Всё вышло очень гладко, и вскоре с направлением от Биржи Труда я явилась в Юридический отдел в распоряжение Фаусека.

Трудно сейчас сказать, чем был заполнен рабочий день мой и других юристов нашего отдела, только твёрдо помню, что в судах никаких дел у нас не было, что-то мы писали, что-то по чьим-то запросам разъясняли. От службы мы имели талоны на бесплатный обед, где-то недалеко. Обед состоял из супа из сухих овощей и так называемой "пшёнки" – жидкой пшённой каши, конечно, без всяких жиров. Девушка, разливавшая суп, с презрением глядя на нас, говорила: "Вот даю собаке – не ест, а они едят". Ели не только мы, но ещё после нас нищие подбирали всё, что оставалось на наших тарелках. У меня было ещё продовольственное подспорье: с субботы до вечера воскресенья я проводила время у мамы в деревне в 25 километрах от Харькова и, уезжая от неё в воскресенье, я брала с собой круглую буханку ржаного хлеба, дома испечённого, четверть молока и граммов двести сливочного масла. Молоко и масло мама получала от своей коровы; поселившийся у нас председатель сельсовета с женой (как потом выяснилось, бывший железнодорожный кассир, сбежавший из РСФСР на Украину вместе с кассой), половину удоя брал себе, а другую оставлял маме. Теперь только удивляюсь: как крестьяне украинской деревни выбрали председателем великоросса, но тогда это не казалось странным; когда же на смену большевикам пришли летом белые, того же Морозова крестьяне выбрали старостой!

В этот период пребывания советской власти в Харькове часовая стрелка была переведена, в целях экономии, на три часа вперёд. Словом, мы вставали по солнцу в пять часов утра и, по окончании рабочего дня, пешком (транспорта, конечно, не было) я возвращалась домой, чтобы в 11 часов, то есть по солнцу в восемь часов вечера, при ослепительном солнце, лечь спать, так как ни свет ни заря наутро надо было идти на работу. Несмотря на бессодержательную работу, служба в юридическом Отделе не была тягостной, так как окружали меня культурные юристы. В один прекрасный день в помещении нашего Отдела появился мой приятель, бывший юрисконсульт Владикавказской железной дороги. Встреча для нас обоих была неожиданной и радостной. У меня было впечатление, что приехал человек с другой планеты, и, тем не менее, я ощущала, что между мной и моим прошлым протянулась какая-то нить.

Вспоминается другой эпизод – менее радостный: в помещении маминого дома за нами оставалось две комнаты, остальные были заняты сельсоветом, с Морозовым во главе. В летние дни мы с сестрой усердно поливали участок, отведённый нам под огород, рассчитывая осенью что-то с него собрать. Рядом с нами работала жена Морозова, украинка, учительница местной школы. Пользуясь своим привилегированным положением, она зачастую занимала наши вёдра, а мы терпеливо ждали их возврата. Раз как-то наша домработница Феона, наблюдавшая эту картину, сказала мне загадочную фразу, смысл которой я поняла лишь позднее. Как-то в субботу, возвращаясь, как обычно, из Харькова в деревню, я вышла из вагона пригородного поезда под раскаты грома и под начавшимся проливным дождем. Пока я преодолела полкилометра пути до маминого хутора, вымокла до нитки, а ботинки на ногах настолько обросли комьями чернозёма, что я, входя в дом, сбросила их на пороге, сняла мокрое платье и, увидев Феону, предупредила её, что пройду прямо в ванную комнату, чтобы она принесла мне туда чистое бельё и платье. Мама, сама руководившая постройкой своего дома устроила так, что котёл в кухне имел трубопровод в ванную, в которой благодаря этому, если топилась печь в кухне, всегда была горячая вода, хотя водопровода не было и воду мы приносили из колодца. Закрывая в ванной комнате, прежде чем окончательно раздеться, ставни, я, к великому моему ужасу, увидела, что около дома остановились две тачанки с колокольчиками. Ужаснулась я потому, что из рассказов окружающих знала, что на тачанках разъезжают "зелёные" и махновцы. Вскоре приехавшие вошли в дом, и, услышав, что они требуют Морозова и списки дезертиров из Красной Армии, я поняла, что в дом вошли "зелёные". Добившись от Феоны какого-то платья, я вошла в общую комнату, в которой сидели мама и сестра. От них я узнала, что бандиты приказали им час с момента их ухода не двигаться, причём атаман банды – Недорубко – оказался из нашей деревни и товарищем детских игр сестры. Они увели с собой Морозова, а жена его добровольно к нему присоединилась. Мы не знали, на что решиться. Не знаю, сколько минут прошло с момента ухода "зелёных", но взглянув в окно, выходящее во двор, я обмерла: по тропинке медленно шла жена Морозова, карловская учительница Анастасия Ивановна. Её длинные волосы были распущены, а белое платье из марли, только что утром надетое ею, стало розовым. Я не сразу догадалась, что оно всё пропиталось кровью. У неё хватило силы сказать: "Идите к шляху, там лежит Алексей Александрович".

Соорудив носилки и захватив с собой чистые полотенца, втроём мы двинулись в путь. В канаве у шляха лежал Морозов в луже крови. Как потом выяснилось, бандиты рубили им шеи тупыми саблями и «не дорубили до конца». Конечно, он был без сознания. Когда его клали на носилки, предварительно забинтовав шею, у меня было впечатление, что голова у него держится на одном позвонке, насколько глубокой была его рана. Толстое холщовое полотенце сразу же окрасилось кровью. Принесли его домой, положили на кровать. Признаков жизни он не подавал. Тогда мама вспомнила, что у нас сохранилось в трёх кувшинчиках старое венгерское вино, которое дед Хлытчиев собирался распить на свадьбах своих внуков. Раскупорив один из них, мама ложечкой вливала вино в рот Морозова, оно лилось, как масло. Неожиданно он заговорил: "Что такое чудесное вы льёте, что я оживаю?" Мама, энергичная на скорые решения во всех случаях жизни, быстро организовала отправку Морозова в районную больницу в Валках, находившуюся от нас в 25-ти вёрстах. Нужен был весь мамин авторитет, чтобы добиться подводы с лошадью и возницы. Крестьяне боялись мести зелёных. И они были правы: подводу, Морозова и возницу спасла мамина идея ехать кружным, а не прямым путём. Оказывается, увидев, что в канаве у шляха нет четы Морозовых, они бросились на их поиски и устроили засаду на прямой дороге в Валки. Когда уже Морозова благополучно доставили в больницу, "зелёные" сделали вооружённую попытку отбить его из больницы. После этого печального эпизода мама отправила нас с сестрой в Харьков, сама же ещё оставалась в Карловке, чтобы наспех ликвидировать своё несложное хозяйство, в том числе и корову, оставшуюся беспризорной, в связи с переездом жены Морозова в Валки.

Весть о расправе "зелёных" с Морозовым дошла до Харькова, откуда вскоре приехала карательная экспедиция, сразу же арестовавшая маму и изъявшая в доме все существующие фотографии и документы. Маму привезли на допрос в какой-то дом, в котором заседал чрезвычайный трибунал. Судоговорение было очень упрощено. Кроме мамы, было арестовано ещё несколько человек крестьян. Во дворе была устроена примитивная виселица. Допрос начали с рассмотрения фотографий. Недоверие вызывал стереотипный ответ мамы: "Это покойный отец, покойный муж" и т.п. – "Что это у Вас все покойники?" – "Естественно, я ведь сама старая." – «Как получилось, что Вы остались целы, а пострадали Морозовы, не Вы ли вызвали зелёных?!» – "Если Морозов жив и может говорить, он подтвердит, что я приложила все силы, чтобы спасти его". Один из заседателей говорит председателю, что Морозов в больнице, можно его запросить. Председательствующий отвечает, что на это нет ни времени, ни людей, чтобы послать в больницу. С места какой-то крестьянин предлагает свои услуги. Дело мамы откладывается до его возвращения из больницы. Уже к вечеру крестьянин возвращается с запиской карандашом, в которой заседатели узнают руку Морозова. Последний подтверждает, что остался жив благодаря маме. Суду ничего не остаётся, как отпустить её. Мама предполагала заночевать где-нибудь в Валках, но осторожный крестьянин, принесший записку от Морозова, уговаривает маму выехать сразу же, пока суд не изменил своего приговора. И вот, несмотря на темноту, они выезжают и уже ночью благополучно достигают Карловки.

Лето, наступают белые, советские учреждения ликвидируются. Все работники Юридического отдела получают расчёт. Я хочу добраться до Карловки, попадаю в последний пригородный поезд, но, увы, на станции Мерефа поезд останавливается и дальше не пойдёт, а от Мерефы до разъезда Езерский, где Карловка, пятнадцать вёрст, да и идти страшновато. Пока я раздумываю о дальнейших действиях, какой-то начальник подходит и объявляет всех приехавших мобилизованными на погрузку на железнодорожные платформы снарядов. Пытаюсь грузить, но не могу поднять снаряд от земли. Вижу, что "мобилизованная" толпа редеет, несмотря на угрожающую стрельбу вдогонку убегающим. Набираюсь смелости, подхожу к "начальнику", показываю свое железнодорожное удостоверение и объявляю ему, что у меня срочное служебное задание, с которым я к утру должна вернуться в Харьков. «А где командировочные?» «Но Вы же понимаете, что сейчас не время выписывать командировочные?» После колебаний он записывает мою фамилию и говорит, что проверит, вернусь ли я. Думаю, что он сам знал, что до утра он не продержится на станции Мерефа.

Нахожу тут же горстку людей, идущих в направлении Езерской, присоединяюсь к ним и к двум часам ночи попадаю на Езерскую, в дом, к маме... Она не спит, у неё сидит вдова священника, убитого крестьянами в первые дни после революции, как будто даже не очень удивившаяся моему приходу. Утром выясняется, что советские власти полностью эвакуировали Харьковскую область.

Сестра мамы, живущая в городе Харькове, выясняет, что в Киеве требуются в Округ Путей сообщения юрисконсульты и что, при желании, я могу получить рекомендательные письма в Киев. Не желая оставаться "не у дел", я собираюсь ехать в Киев. В день отъезда мама отправляет со мной знакомую молоденькую девушку, чтобы она посидела с моими вещами, пока я буду оформлять себе железнодорожный билет. Но когда я с билетом в руках вернулась к тому месту, где оставила Гальку, там не оказалось ни её, ни моих вещей. Вскоре она прибежала расстроенная и рассказала, как какой-то гражданин её одурачил, взял все вещи, сказав, что несёт их мне на извозчика. У стоянки извозчиков я узнала, что жулик только что отъехал. Вскоре вернулся и извозчик, отвозивший его. По моей просьбе, он свёз меня туда же, но, увы, след жулика исчез. Жители из квартир там были очевидцами того, как он рассчитался с извозчиком и, подхватив мои вещи, перелез через забор и скрылся на соседнем дворе.

На последние деньги я поместила в газетах публикацию об уплате вознаграждения лицу, вернувшему мне паспорт по адресу тёти. Примерно через неделю к ней на работу явился гражданин, вернувший паспорт и даже французский уголовный кодекс, оказавшийся в моем кожаном портфеле. Они были возвращены ей завернутыми в газету. Пришедший расписался в получении обещанных денег и удалился.

Этот злополучный эпизод задержал примерно на месяц мой отъезд в Киев: собрать снова необходимые носильные вещи, при отсутствии в продаже чего бы то ни было и, кроме того, при отсутствии материальной возможности купить что-либо, было очень затруднительно. На этот раз на изготовление белья ушли парусиновые чехлы с мебели.

(продолжение следует)

 

Софья Матвеевна Хлытчиан  (Хлытчиева) (1888-1971), юрист, преподаватель, одна из основательниц союза женщин-юристов в Петербурге (1913 г.).

Родилась в армянской семье в городе Нахичевань-на-Дону (ныне часть Ростова-на-Дону).  Отец – помощник присяжного поверенного, потомственный почётный гражданин. Родной брат Софьи Матвеевны, Яков Матвеевич, стал академиком, преподавал в Белградском  университете сопротивление материалов. Ближайшими родственниками были известная писательница Мариэтта Шагинян и знаменитый художник Григорий Шилтян.

В 1910-ом году Софья Матвеевна окончила Бестужевские курсы в Петербурге. В разное время преподавала уголовное право в университете, работала юрисконсультом в различных организациях, а также научным сотрудником в Публичной Библиотеке Ленинграда. Со слов Софьи Матвеевны известный писатель Владимир Кормер написал часть романа «Наследство».