(О прощальной повести Э. Триоле «Соловей умолкает на заре»)
«Дядя Володя, ведь, правда, это не нужно и стыдно много говорить о всяческих своих переживаниях? Кому какое дело до отвлеченных рассуждений на эту тему?.. Я знаю, людям забавны только факты, и, по-моему, они правы, такое копанье в своих ощущениях изумительно ничтожно! Слишком редко человек достаточно исключителен, чтобы иметь право смотреть внутрь себя и выкладывать все это другому. Или нужно уж очень любить, хотя и тогда что-то нехорошо. А вот от тебя, дядя Володя, я все приму, только ты не хочешь»[1], - 22 октября 1916 г. писала Владимиру Маяковскому в Петроград студентка Московских женских строительных курсов 20-летняя Эля Каган. Ей уже год как известна правда о бурном романе Маяковского с ее старшей сестрой Лилей Брик, но она еще не знает, что через два года уедет из послереволюционной России вслед за военным атташе французской дипмиссии, потомком богатого рода - Андре Триоле[2] и, выйдя за него замуж, поменяет свое ничем не примечательное имя на звучное «Эльза Триоле», которое в дальнейшем принесет ей во Франции, да и за ее пределами, литературную славу. А пока она шлет Маяковскому чуть насмешливые письма, в которых, однако, ясно читаются боль, ощущение собственной ненужности и страх перед будущим... Желая освободиться от гнета тяжких мыслей, Эля напишет «дяде Володе» 18 ноября 1916 г.: «Хорошо бы на некоторое время совершенно потерять способность ощущать, сознавать, почти как бы спать. Хорошо бы!»[3]
«Вред – мечта, и бесполезно грезить...»
По прошествии более чем полувека, предчувствая свой близкий конец (она скончается от острой сердечной недостаточности в своем загородном доме в парижском предместье Сент-Арну-ан-Эвелин 16 июня 1970 г.), 73-х летняя Эльза Триоле возвращается к тому давно забытому «крику души» и создает свою самую последнюю и, без сомнения, самую трагическую повесть «Le rossignol se taît à l’aube»[4] («Cоловей умолкает на заре»).
В ней эта в прошлом отважная участница движения Сопротивления, первая в история Франции женщина-лауреат премии Гонкур (1945), активный борец за мир, плодовитая французская романистка, переводчик и неутомимый пропагандист русской литературы[5], а также спутница и муза выдающегося поэта ХХ-ого века Луи Арагона «обрекает» свою лирическую героиню, прожившую большую и сложную жизнь, на ту же самую «совершенную потерю способности ощущать, сознавать, как бы спать», о которой она в своей молодости писала Маяковскому.
Для эпиграфа своего «Соловья...» Триоле выберет поэтические строки из знаменитого стихотворения «Юбилейное», которое, как и множество других шедевров Маяковского, впервые стали доступными французскому читателю благодаря ее переводам. «Вред – мечта, и бесполезно грезить...» - эту цитату Триоле «обрывает на полуслове», завершив его многоточием (кстати, ее излюбленный знак препинания!), в то время как поэт продолжал:
Надо
весть
служебную нуду
Но - бывает
жизнь
встает в другом разрезе
И большое
понимаешь
через ерунду.
В своих воспоминаниях «Мой Маяковский», которые выросли из ее французского очерка «Maïakovski, poète russe», опубликованного в Париже практически одновременно с ее первым романом «Bonsoir Thérèse»[6] (оба произведения с началом немецкой оккупации попали под цензурный запрет режима Виши), Триоле писала:
«Жизнь размечена стихами, как верстовыми столбами. Но если бы тогда мне сказали, что я люблю поэзию, я бы не поняла и удивилась. А между тем, поэзия была для меня таким великим искусством, что пораженная творчеством Маяковского, я немедленно привязалась к нему изо всех сил, я превратилась в страстную, ярую защитницу и пропагандистку его стихов. (...) За этим восторгом не крылись ни влюбленность, ни поэтические принципы или теории, это был вполне непосредственный восторг, который ощущаешь перед красотой пейзажа, морем, вечными снегами; это была неосознанная благодарность за то человеческое, что было сказано, выражено стихами и тем самым приносило облегчение окружающим».[7]
Вся дальнейшая жизнь Эльзы Триоле будет «размечена стихами». Раненная с молодости поэзией Маяковского, но так и не сумев (а возможно, и не желая?) освободиться от обаяния его личности, она в своем творчестве будет постоянно возвращаться к его поэтическому наследию. На страницах последней повести – «Соловей умолкает на заре», рассказывая в метафорической форме о прожитом и пережитом, она выведет собирательный образ Поэта, в котором найдут отражение черты и ее второго мужа и сподвижника Луи Арагона.
Но как возник замысел «Соловья...», в котором писательница точно предсказала свой скорый уход (в конце повести главную героиню - аlter ego Триоле - находят мертвой в саду: «Она лежала в траве, в росе, опрокинувшись на спину... Неповторимый взгляд ее распахнутых глаз вобрал их всех разом. Светило солнце. От ночи не осталось и следа. Они видели ее, видели друг друга, и видели все, в мельчайших подробностях».[8])? Каков был ее последний год?
Чувствую себя бурлаком...
В том 1969 г. 73-х летняя Эльза, как всегда, не жалея ни времени, ни сил (она вообще была невероятной труженицей, и в шутку сравнивала себя с «бурлаком»), в качестве инициатора и создателя большой парижской выставки «Жизнь Маяковского в иллюстрациях», организует ее показы в других крупных городах Франции, а также за границей – в Италии; переводит на французский пьесу «Баня», которую в Марселе ставит режиссер Антуан Витез (спектакль этот записали для телевидения, но, по мнению самокритичной Эльзы, неудачно); параллельно она готовит к публикации в издательстве «Галлимар» перевод романтической переписки «Володи-Щена» с Лилей[9], а также трудится над подготовкой серии «Современные русские поэты». Параллельно, по заказу престижного швейцарского издательства « Скира», публикующего книги по искусству, создает иллюстрированное эссе «La mise en mots»[10] («Словоуложение») о взаимосвязи музыки, живописи и поэзии. Совместно с Арагоном она практически завершает работу над 36-м томом их совместного собрания сочинений «Еuvres romanesques croisées» («Перекрестное творчество»). Так много дел?.. Да, и все она выполняет!
Одновременно, находясь в постоянной тесной связи с cестрой Лилей Брик, Эльза внимательно читает советскую литературную периодику (в том числе приветствует публикации в « Новом мире» повести В. Катаева «Трава забвения», в которой тот описывает последний год жизни Маяковского[11], и воспоминания Валентины Ходасевич «Маяковский в Париже»[12]). С другой стороны, вместе с Лилей огорчается и негодует по поводу «антибриковских» публикаций в «Огоньке»[13] и, желая отстоять первенство сестры в жизни поэта, публикует в еженедельнике «Леттр франсез» статью «Об исторической правде»[14]. Дальше – больше. Их общая с Арагоном критическая позиция в связи с преследованиями А. Синявского и Ю. Даниэля (суд в 1965 г.) еще более обостряется после ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968 г.
Такое отношение «верных друзей СССР», мягко говоря, «не встречает понимания» в официальных кругах Москвы, и Триоле отдает себе отчет в том, что она теряет былые позиции на Родине. Впрочем, по ее мнению, еще раньше, чем в СССР конца 60-х, теряет она их и в литературных кругах Франции, также не свободных от смены «политических ветров»[15]. Триоле переживает и то и другое, однако ей не привыкать: она многое повидала на своем веку.
Эта в прошлом «златоволосая красавица» (определение ее друга парижской молодости Владимира Познера), она же – «девушка с картины Ренуара» (оценка Ильи Эренбурга), затем элегантная парижанка в красивых головных уборах (портреты А. Матисса) раньше срока превратилась в ссохшуюся старушку, обремененную грузом тяжких недугов. Ее когда-то миловидное лицо, освещенное парой изумительных голубых глаз, словно «костенеет», и окружающим порой кажется, что оно неприветливо и «угрюмо».[16]
В последнее время чета Арагон-Триоле живет в основном у себя «на Мельнице» (так называется их живописное поместье «Мулен де Вильнев» размером в 4,5 гектара: оно расположено в местечке Сент-Арну-ан-Ивелин, в 50 км на юго-запад от Парижа[17]). Их шестикомнатный дом старинной постройки (XIII-ый век) обставлен Эльзой с присущим ей вкусом: гостиную украшают произведения друзей - П. Пикассо, Ф. Леже, А. Матисса. В рабочем кабинете Эльзы все говорит о ее духовной связи с Россией - полки с тысячами книг русских авторов, цветные рисунки эпохи войны 1812 года. Центральная стена украшена московскими фотографиями, среди которых - портрет Маяковского. Когда-то, благодаря Лилиным щедрым посылкам с деликатесами, на «Мельнице» происходили шумные застолья «à la russe». В них с удовольствием участвовали звезды парижского бомонда. Гостили, конечно, и Лиля Брик с В. Катяняном, и советские писатели с супругами: К. Симонов, Вс. Иванов, Р. Рождественский, и балерина Майя Плисецкая. Но теперь все это в прошлом: жизнь у Триоле-Арагона в основном - уединенная. В Париж, где супруги c 1960 г. снимают большую квартиру в доме 56 на ул. Варенн, они наведываются лишь по необходимости. Однако именно там в 1968 г. удалось побывать журналисту и писателю Аркадию Ваксбергу, оставившему следующие воспоминания:
«Старинный особняк в глубине двора, посреди которого - большой черный «ситроен». На пустынной улице много охраны, но стерегут не Эльзу и Арагона, а расположенную напротив резиденцию премьер-министра – отель «Матиньон». По мраморной лестнице поднимаемся на второй этаж. (....) Это отдельный вход к Эльзе.
Эльза элегантно одета, красиво причесана, благоухает тончайшими духами, руки ухожены, и на них много изящных колец. Только вот странное дело: у Лили Юрьевны, ее сестры, еще дальше зашедшая старость (Лиля старше Эльзы на пять лет – Прим. ЛП) вообще не кажется старостью, а лишь зримым отражением прожитой жизни – красивой и бурной. Тогда как у Эльзы невольно замечаешь даже самые малые признаки увядания, сколь бы тщательно и умело она ни пыталась их скрыть»[18].
При этом материальное благополучие, в котором пребывает чета Арагон-Триоле, не затмевает зрение писательнице, и она, как всегда, «без прикрас» описывает Лиле обстановку в Париже: «В магазинах небывалое столпотворение. Ни у кого нет денег, все дорожает не по дням, а по часам, и все покупают! Налоги бешеные. Вот вам ваш любимый де Голль!»[19] (Триоле-Арагон навсегда останутся в лагере французских «левых», что кажется тогда малопонятным выездному «счастливчику» Ваксбергу.)
Верная установленной традиции, Эльза скрупулезно выполняет многочисленные заказы своей неутомимой сестры по части покупки для нее модных нарядов, обуви и парфюмерии. Впрочем, к этим спискам уже давно прибавились «западные» лекарства, в которые, впрочем, Эльза верит гораздо меньше, чем Лиля. Эльзе вообще чуждо всякое прекраснодушие, она, проведя полвека во Франции в неустанных литературных трудах и общественных хлопотах, отлично знает изнанку местной жизни, и иллюзий у нее нет, как впрочем, никогда их не было и на свой собственный счет.
Эльза требовательна к другим, но и крайне требовательна к себе. Ей, как мы знаем из переписки с «дядей Володей», всегда с самой собой было нелегко. "Острых углов (она) не огибала, наоборот, всю жизнь ушибалась о них и ходила в синяках (...)", - напишет о ней позже в своих воспоминаниях ее соавтор по фильму «Нормандия-Неман» Костантин Симонов и назовет Триоле «замечательной личностью».[20]
«Первый раз пишу про себя...»
В свой последний год она по мере убывающих сил занимается на «Мельнице» садом: ухаживает за растениями, сажает новые, слушает пение птиц. Огромным ударом для нее становится смерть ее любимой собаки далматинской породы Патт, которой она посвятит в «Соловье» самые волнующие, пронзительные строки. В них прочитывается болезненная тоска по несостоявшемуся материнству, выразившемуся у самой Триоле в бесконечной любви и нежности к домашним животным. Посторонним кажущаяся скрытной, а на самом деле гордая и целомудренная (она, в частности, навсегда сохранит в тайне известную ей правду о гомосексуальных наклонностях Арагона, которые тот открыто проявит сразу после ее смерти), не любящая выставлять свои чувства напоказ, Эльза сделает следующее признание по поводу «Соловья»: «Первый раз пишу про себя. Если не считать «Землянички»[21], то это единственная книга с зеркальным отражением, хоть и мутным, и кривым, но все же личным»[22].
Повесть «Соловей умолкает на заре» она «расцветит» строками из поэтического произведения Арагона «Комнаты. Поэма о непроходяшем времени»[23]. В нем Арагон воспел съемные комнаты и скромные гостиничные номера, в которых они с Эльзой ютились на протяжении многих лет. Заметим, что только в 1935 г, когда Арагон получил в Париже постоянную работу в газете «Се суар», они смогли позволить себе аренду отдельной квартиры (18, ул. де ла Сурдьер) с удобствами. А «Комнаты» - это поэма-воспоминание о полунищей молодости и вхождении в зрелость, о кочевой жизни, о любви, какой она была в прошлом. В эту же повесть Эльза включает строчку из поэтического шедевра Арагона «Il n’y a pas d’amour heureux» («Счастливой нет любви» в переводе Михаила Кудинова). Но и Маяковский не уходит из ее подсознания: она на многое продолжает смотреть «его глазами». Небольшой пример: отправляя в Москву книжечку с поэмой «Комнаты», она замечает в письме к Лиле (3 октября 1969 г.) по поводу обложки: «Комнаты» - «рыженькие, Володиного (имеется в виду Маяковский - Прим. ЛП) цвета танго»!
Из всех моих книг мне ближе всего «Соловей»
О том, как шла работа над книжкой, написанной на «мельнице», Эльза рассказывает в своих письмах Лиле.
20-22 апреля 1969. …Захотелось мне что-то написать под заглавием «Соловьиные ночи» - нравится! но ночей, оказывается, кот наплакал, они все уже рассованы по разным моим романам. А было их много (стр. 605).
5-7 июля 1969.
Только мы приехали, как я набросилась на «Соловьиную ночь». Писала днем и ночью, запоем, это все равно, что дрова рубить, так же утомительно. Досадно, что название уже использовано – сомневаюсь, как быть. Соловьиная ночь – выражение не придуманное, это ночь с зарницами и соловьями; по-французски такого выражения не существует. La nuit du rossignol – это ночь, принадлежащая соловью. Мне очень трудно обойтись без этого названия – в повести соблюдено единство времени и места, действие происходит на террасе, ночью, над садом, где поет соловей... Точно.
Сейчас Арагоша (Луи Арагон – Прим. ЛП) читает эту «Ночь», жду его суда, беспокоюсь. А я прочла его поэму «Les Chambres» уже в гранках, часть какой-то незаконченной большой книги стихов... Боже ж ты мой, до чего это невыносимо прекрасно! (...)
«Ночь» должна отлежаться. Да я и не знаю, что с ней делать (клякса! Какая гадость!), несуразный размер, сто страниц таких, как эта... Пускай лежит. Клякса... хорошее имя для какого-то человека. Может быть, для такого, как я (стр. 612).
25 июля 1969. «Соловьиная ночь» - она же Le rossignol se tait à l’aube – дожидается очереди. (Стр. 615).
12 августа 1969. Закончила «Le Rossignol se tait à l’aube» - по-русски название получается корявое, но т.к. нет никаких шансов на перевод, то не стоит пытаться перевести получше. Арагоша прочел вчера в законченном виде и раскричался: «Я тебе завидую, je suis jaloux!» (...) Не знаю, хитрит он; или верно очень понравилось, как бы то ни было, мне это написать было нужно, нужна ли еще кому бы то ни было такая вот вещь – сомневаюсь. От руки сто страниц с лишком. Я думаю, можно будет издать осенью; бывают же маленькие книги. (Стр. 621).
22 августа 1969. Перепечатали «Le Rossignol se tait à l’aube». Под впечатлением, машинистка отказалась от денег. (Стр. 622).
7 сентября 1969 г.
Содержание бывшей «Соловьиной ночи», ныне «Соловей к утру (под утро... на заре) замолкает», т.е. «Le Rossignol se taît à l’aube» - старые друзья, теперь уже старики, собираются и проводят вместе ночь, не зажигая света, чтобы не видеть друг друга, за городом, в комнате, выходящей в парк. Их человек десять, женщина одна... Поет соловей. Полуразговоры... она наполовину спит, ей снится прошлое, настоящее... Сны будут напечатаны другим цветом. Все это люди искусства, хотя жизнь сложилась по-разному, но все как-то «вышли в люди»... Мне самой нравится в этой вещи «единство времени и места» и то, что ночь проходит как-то естественно; а не нравится, что все это, скажем, Арагон написал бы в сто раз лучше... И что даже я сама могла бы, может быть, написать лучше.
«Les Chambres» - это наша с Арагошей жизнь, только часть большой поэмы. Я ее (их, «комнаты») часто цитирую в «Соловье», удивительно, точно одной рукой написано. Это комнаты, где мы жили,и что с ними связано. (Стр.625).
22-31 янв. 1970.
Из всех моих книг мне ближе всего «Соловей», и от того я к статьям отношусь одновременно и с полным безразличием – не для них писала – и с повышеннной чувствительностью. Как идет продажа – не знаю, ведь она вышла только 12 января. (Стр. 613).
.«Светится ум и слышно биение сердца»
Книга выходит в январе 1970 г. в престижном издательстве «Галлимар» и в самом скором времени получает дифирамбические отзывы в парижской прессе:
- «На каждой странице светится ум и слышно биение сердца» (Франс-Суар»),
- «Одним из замечательных свойств стиля Эльзы Триоле является ее безжалостная точность» (Ле Фигаро),
- «Крик, один лишь крик» (Ле Монд),
- «Это голос, который никто не имеет права заглушить. Это чудесная простота, в который все - выверено с точностью. Это песня света» (Леттр Франсез).
«Конечно, такой повышенный и умиленный интерес к «Соловью» - пишет Эльза Лиле 27 января 1970, - меня трогает, и радует, и умиляет. Особенно то, как это «чувствуется» молодыми. Я думала, что пишу только для тех, кто сознательно ощущает жизнь позади. А мои молодые поэты, которые по молодости лет не умеют врать, особенные почитатели «Соловья».
И дальше, с присущей ей пунктуальностью перечислив прописанные ей лекарства, заключает:
«Интервью надоели до тошноты. Да и вообще все надоело. Как в «Соловье». Пора «прекращать наслаждение». Свет этот покину с облегчением» (стр. 634-635).
1 апреля 1970 г. настроение улучшается:
«Соловей» идет третьим тиражом. Пути Господни неисповедимы (стр. 647).
«Мои руссицизмы...»
В повести есть следующий эпизод: один из старых французских друзей главной героини обращается к ней с вопросом : «Ты слышала, как только что пел соловей?» - «Слушала». – «Он поет тебе как в прошлом? – Да, на иностранном языке». Объяснение этого загадочного ответа (на каком таком иностранном языке?) мы находим в статье Триоле «Откуда берутся соловьи?», опубликованной 18 марта 1970 г. в еженедельнике «Леттр Франсез»[24]. В первых же строках она отвечает на свой вопрос.
«Из моей молодости, из моей родной страны, из моей русской культуры. В русской поэзии, фольклоре, и у самых разных поэтов разных времен всегда присутствовал соловей. Так же, как гитара. А еще поезд. Да, вы все верно прочли: именно поезд. Будь то Чехов, Пастернак или «Анна Каренина»... с тех пор, как существуют эти неспешные поезда, они проходят через всю русскую поэзию и прозу. Но соловей занимает главное место».
«Мои «руссицизмы» (составлявшие предмет критики для недоброжелателей – Прим. ЛП) нужно искать не в структуре моего французского, но в своего рода атавизме, в тех самых откуда ни возьмись явившихся грезах и загадочных снах (...), которые вели меня к «Безумной царице соловьев» Триллея, к соловью поэта Хлебникова: «Он божественно врет. Он врет, как соловей ночью»[25] и позволили мне на вопрос Марселя Пруста: «Какая у вас любимая птица?» дать ответ: «Скорее всего, соловей». Те самые соловьи, что умолкают на заре».
И далее, сообщая читателю, что в настоящий момент она работает над подготовкой серии «Современные русские поэты» в издательстве «Галлимар» (там же год назад вышел ее сборник с переводами 34 стихотворений Марины Цветаевой), Триоле ссылается на поэму Давида Самойлова из альманаха «День поэзии» (1969). «Я зачарована странностью этого стихотворения, я читаю его и перечитываю», - пишет она. Триоле помещает свой перевод самойловских «Соловьев Идельфонса-Константы», которые заканчивается словами:
«Это все соловьи. Вишь какие канальи!
Плачут, черт побери. Хотят — не хотят, а плачут!..»
Она также цитирует стихотворение Виктора Бокова:
Отыми соловья от зарослей,
От родного ручья с родником,
И искусство покажется замыслом,
Неоконченным черновиком,
Будет песня тогда соловьиная,
Будто долька луны половинная,
Будто колос, налитый не всклень.
А всего и немного потеряно:
Родничок да ольховое дерево,
Дикий хмель да прохлада и тень!
Растроганная Лиля отправит в подарок Эльзе две глиняные свистульки в виде птичек. «Спасибо за соловьев, - ответит ей 29 апреля 1970 г. Эльза. – Очень они похоже свистят, я не нарадуюсь» (стр. 651). Художник Марк Шагал, который вместе с женой Валентиной (Вавой), станет едва ли не последним из тех, кто посетил чету Арагона-Триоле за десять дней до скоропостижной смерти Эльзы, в 1972 г. создаст чудесный портрет писательницы: Hommage à Elsa Triolet / Слава Эльзе Триоле. На нем она, еще молодая женщина, изображена c книгой в руках и красивой птицей на голове.
«Соловей» требует расшифровки...
В наши дни, по единодушному мнению французской литературной критики[26], «Соловей...» рассматривается в качестве самого совершенного произведения Эльзы Триоле. При этом одни подчеркивают ее «возвращение к истокам» (имеется в виду влияние поэтики друзей ее московской юности В. Шкловского и Р. Якобсона, а также парижских сюрреалистов с их особым интересом к теории сновидений и психоанализу Фрейда); другие, выделяя в качестве ведущего композиционного приема использование многоголосья Михаила Бахтина, называют повесть «романом-оперой»; третьи обращают внимание на тончайший переход от сугубо личного, интимного (подсознательного) к социально-политическим вопросам, имеющим непосредственное отношение и к сегодняшнему дню (вооруженные конфликты, экология, отношение к историческому прошлому и т.д.)
Известный французский литературовед и автор биографии «Эльза Триоле. Глаза и Память» Лили Марку заметила, что «Соловей...» «требует расшифровки, настолько в нем все завуалировано, закодировано»[27]. В продолжение ее слов добавим, что переводчику (автору этих строк – Прим. ЛП) пришлось еще сложнее: с одной стороны, требовалось максимально сохранить особый музыкальный строй этой аллегорической исповеди, состоящей из двенадцати снов и тринадцати сцен «наяву»; с другой - не «утопить» в нем авторский подтекст, намек на точную фактологию, содержащийся подчас лишь в коротких обрывочных фразах... Скажем сразу: без глубокого погружения в творческое наследие Триоле, без знания подробностей ее личной жизни и литературной деятельности (в том числе и общественно-политической позиции) на фоне бурных событий ХХ-ого века, свидетелем и активным участником которых она была, с этой работой справиться было бы невозможно.
Основные вехи, упомянутые в этой книге: гражданская война во франкистской Испании[28]; Движение сопротивления во время немецко-фашистской оккупации Франции; после войны – борьба за безъядерный мир, за место в нем хороших книг (роль народных библиотек!), идейные шатания французской интеллигенции; студенческие волнения мая 1968 г.; торжество массовой культуры и роль кинозвезд (Брижитт Бардо, Ален Делон и др.); сенсационная высадка астронавтов на Луне как символ триумфа США и неутихающая полемика вокруг места СССР на карте мира... А наряду с этим «большим» - личное, сокровенное: память о далеком московском детстве, о смерти отца, о непростых отношениях с матерью, о родном доме («лесной сторожке»), о бесприютности парижского эмигрантского быта, о любовных свиданиях, о трудностях супружества, о мужском эгоизме и женской растерянности перед неизбежным увяданием былой красоты, о конечности человеческого бытия, – об этом, и многом другом спел в этой французской повести русский соловей, чтобы, как измученное сердце ее гордого и непобедимого автора – Эльзы Триоле, – умолкнуть на заре и стать, как она просила, ее завещанием потомкам.
P.S. Останки писательницы захоронили между двумя буками на территории поместья Сен-Арну-ан-Эвелин, как она об этом заранее попросила.
Людмила Пружанская, дочь московского историка Г. З. Иоффе (1928–2024), долгие годы сотрудничавшего со «Словом\Word». Филолог, канд. фил. наук (Москва, 1991), специализирующийся в области французской и франко-канадской литературы. В Монреале (Канада) с 1993 г.
«Уважаемые Господа и дорогие Товарищи, Я к вам – опять с Триоле, которой 26 сент. исполнится 130 лет. Хочется надеяться, что и этот материал* может показаться вам, издающим прекрасное Слово\Word, познавательным и интересным. Гарантирую, что в исследовательском смысле он - новый, так как эта последняя, предсмертная повесть Э.Т., кроме названия - «Соловей умолкает на заре» (Париж, 1970), - ни в СССР, ни в постсов. России не публиковалась. Я «Соловья» недавно перевела. Надеюсь (слабо!) на его публикацию в Москве... ЛП»
* См. Людмила Пружанская «Триоле по отчеству Петрович» в Слово\Word, 2025, No 127, New York, cтр. 5-14. https://litbook.ru/article/18828/
Марк Шагал «Слава Эльзе Триоле», 1972 г. (pic.)
[1] «Дорогой дядя Володя...», Переписка Маяковского и Эльзы Триоле. 1915-1917, сост. Б. Янгфельдт, Amqvist & Wiskell International, Stokholm, 1990, cтр. 19.
[2] См. Людмила Пружанская «Триоле по отчеству Петрович» в Слово\Word, 2025, No 127, New York, cтр. 5-14 https://litbook.ru/article/18828/
[3] «Дорогой дядя Володя...», Переписка Маяковского и Эльзы Триоле. 1915-1917, сост. Б. Янгфельдт, Amqvist & Wiskell International, Stokholm, 1990, стр. 25.
[4] «Gallimard», Paris, 1970, 154 p.
[5] Людмила Пружанская «Эльза Триоле: между Буниным и Цветаевой» in Новый Журнал, 2025, N 321, New York, cтр 342-351. https://newreviewinc.com/lyudmila-pruganskaya/
[6] Эльза Триоле «Добрый вечер, Тереза», журнал « Иностранная литература», 2026, No 3 (предисловие и перевод Людмилы Пружанской).
[7] «Дорогой дядя Володя...», Переписка Маяковского и Эльзы Триоле. 1915-1917, сост. Б. Янгфельдт, Amqvist & Wiskell International, Stokholm, 1990, cтр. 50.
[8] Elsa Triolet «Le rossignol se tait à l’aube», Gallimard, P., p. 153.
[9] Vladimir Maïakovski «Lettres à Lili Brik», Éd. Gallimard, P., 1969.
[10] Elsa Triolet «La Mise en mots». Éd. Albert Skira, Genève, 1969.
[11] Валентин Катаев «Трава забвения», Новый мир, М., 1967, No 3.
[12] Валентина Ходасевич «Маяковский в Париже», Новый мир, М. 1969, No 7.
[13] См. статьи В. Воронцова и А. Колоскова «Любовь поэта» и «Трагедия поэта», журнал «Огонек, М., No 23 и 26. 1968 г.
[14] Elsa Triolet. De la vérité historique in Les Lettres françaises No 1232, P, 1968, 2-8 mai, p.3-4.
[15] Об этом см. Людмила Пружанская «Сопротивление Эльзы Триоле», журнал « Нева», СПб, 2026, No 9, cтр. 226-238.
[16] Нина Берберова. Курсив мой. Астрель, М., 2010, стр. 653.
[17] Ныне это государственный музей Арагона-Триоле.
[18] Аркадий Ваксберг «Моя жизнь в жизни», том 1, Терра спорт, М.. 2000, стр. 404.
[19] Лиля Брик и Эльза Триоле. Неизданная переписка, Эллис Лак, М., 2000, стр. 601.
[20] Константин Симонов «Об Эльзе Триоле», 1970, опубликовано: «Литературная Россия», 3 марта 1973.
[21] Э. Триоле «Земляничка» – повесть-воспоминание о детстве, Круг, М., 1926.
[22] Лиля Брик-Эльза Триоле. Неизданная переписка (1921-1970), Эллис Лак, М., 2000, стр. 605.
[23] Louis Aragon. Les Chambres. Poème du temps qui ne passe pas, Les Éditeurs français réunis, P., 1969.
[24] Elsa Triolet. «Mais d’où viennent les rossignols?» in «Lettres françaises», No 1326. Paris, 18 mars 1970.
[25] Велимир Хлебников. «Зангези». См. сборник «Творения» ( 1922). М. 1986.
[26] Anne Wattel, Quand Elsa Triolet se tait à l’aube. Une mise en mort sous le signe de Philomèle. In Fabula: Littérature, histoire, théorie, No 22, juin 2019, https://www.fabula.org/lht/22/wattel.html, и др.
[27] Lilly Marcou. «Elsa Triolet. Les Yeux et la Mémoire», Éd. Plon, P. 1994, p. 379.
[28] Эльза Триоле «10 дней в Испании», журнал «Знамя», 1937, No 1, cтр. 163.
