Эссе (навеяно прочтением книги стихов Ребекки Левитант «Размытый берег»)
Однажды одна очень советская студентка решила на летних каникулах отправиться в путешествие. Да, это была я! Мы с подружкой загрузились в туристический поезд — и вперед! Путь лежал через разные города, тоже очень советские. Социалистический реализм строго следил за нами на улицах: а не вольнодумствуем ли мы, ведем ли себя в духе решений кавернадцатого съезда «дорогой и любимой партии», не вздумаем ли отмочить что-нибудь недостойное комсомолок, отличниц, красавиц! Нет, ничего такого мы не мочили, и комсомольский дух зависал над нашими макушками, как дым над заводскими трубами.
И вот тут-то наш идеологически выдержанный поезд прибыл...ох... в Вильнюс... В сказку... Братья Гримм, Шарль Перро, Ганс Христиан Андерсен — все любимые сказочники взялись за руки и закружили нас в волшебном хороводе витражей, фонарей, флюгеров, крыш, крылечек, ставенок... Мы такого доселе не видали. Дальше слова «готика» наши тогдашние познания не простирались. Да мы и не задумывались над мудреными стилями — просто шли с полуоткрытыми ртами и дивились, и вдыхали нечто неизведанное...
Прошло уж не знаю сколько лет... Десятилетий... Я покинула постсоветское пространство и поселилась на родине братьев Гримм. Побывала в разных странах и городах — и они рассказывали мне сказки, одна волшебней другой. Однако попасть в ту, самую первую сказку молодости, не выпадало. Но мировая Сеть — чего в ней только не случается!— неожиданно перенесла меня на «Размытый берег». Так называется книга стихов поэта Ребекки Левитант — как и я, вышедшей из советской эпохи, но унесенной бурями судьбы не в Германию, а в США. И первая же глава сборника, «Вильнюсская рапсодия», вернула меня в тот самый город — однажды околдовавший, завороживший, впечатавшийся в память навсегда. Я сразу же начала вспоминать: да-да-да, это было именно так! Стихи были настолько живыми, что однажды увиденное просто помчалось на меня, приговаривая каждой строкой: вот я, помнишь, помнишь? И всё же для меня это было мимолетным восхищением, сиюминутным переживанием: так пассажир из окна поезда глядит на прекрасный пейзаж и знает, что зрелище вот-вот исчезнет — ну и ладно, одно исчезнет, другое появится! А для Ребекки — это город, вошедший в плоть и кровь, пропитавший творчество, встроенный в мысли, образы, метафоры.
Вот как это описывает автор:
“...средневековый, густой лабиринт? / Коснётся меня неизбежно и скоро его разлагающий вильнюсский сплин. / Но я ещё там, на непрочном балконе, вокруг меня ласточки, башня, вокзал / - волшебный какой-то и впрямь треугольник, / магический, вправду, какой-то кристалл”.
Да, пожалуй, «магический кристалл...» — вот ключевое ощущение при прочтении данной главы. Если бы я однажды не влюбилась короткой юношеской любовью в Вильнюс, то это случилось бы со мной непременно после прочтения стихов Ребекки. Разве возможно противостоять городу, который одурманивает запахом липового цвета («Запах липового цвета одурманил город мой»)?!
Молодая душа поэта обретает здесь крылья!
“И зависть мою утончённые птицы будили способностью вырваться ввысь.
Во сне... лишь во сне я могла научиться на крыльях в желанную высь унестись”.
Для меня Вильнюс — одно из сказочных приключений, а для Левитант — глубинная суть бытия. Она ощущает атмосферу его старинных недр, дыхание его камней, тайну ауры, отнюдь не безобидной:
“Обманчивая, влажная среда, увиливая, сердце хочет вынуть”.
“Он зыбкость черт оправдывает тем, что в сером небе преизбыток влаги”.
“... увиливает Вильнюс, ускользает”, “...но больше чахнет во дворах-колодцах”.
А в довершение — «...заклятье протекающей реки...» О, нет, до таких ощущений мой тогдашний легкомысленный студенческий разум не дошел! Лишь теперь я научилась (ох, так ли?— какая самонадеянность!) понимать города с первого вдоха и взгляда и разделять их на «мой» (Прага, Кобленц, Любек, Варшава, Брюссель, Веймар — ну, это так, навскидку!) и «не мой» (Париж, Венеция, Штутгарт, Брюгге, Милан — опять-таки, перечень можно продолжить). Хотите — смейтесь, хотите — нет, но это чистая правда! Помните, как у Высоцкого: «я это никогда не полюблю!»
А у Ребекки к Вильнюсу любовь вечная, непреходящая... Такое чувство невозможно не заметить. Путешествуя по первой главе, я добралась до стихотворения «Городу», и оно меня настолько восхитило и поразило, что я, пожалуй, приведу его здесь полностью, только не в столбик, а в строку — да простит меня дорогой автор! Читатель, я даю Вам возможность разделить мои восторги (если Вы уже являетесь счастливым обладателем замечательного сборника, то поймете меня вдвойне)! Я честно пыталась выбрать несколько наиболее понравившихся цитат, но из этого ничего не вышло — каждая строка здесь необыкновенно хороша! Итак, наслаждайтесь!
«Ты остался вдали со своей ненавязчивой готикой, твое небо пьянело под действием легких наркотиков, источаемых иглами башен отнюдь не из золота, твое небо крестами костелов навеки исколото. Твое небо пьянило, и стены ему в этом вторили, беззаботно тая леденящие душу истории, лишь рисуя кривые и бесперспективные линии закоулков твоих, по которым метались Эриннии. Там богемные мальчики с нимфами томно-хипповыми коротали деньки под бочонками или подковами, там кофейные реки текли по фаянсу, керамике, и обыденно жизнь протекала без видимой паники. Там и я покорялась ленивому ритму неспешному, где паденья и низости долго казались безгрешными, где на польско-литовско-еврейско-российском наречии высевалось нещедро разумное, доброе, вечное. У Рудницких ворот, на Стефанской - в булыжниках - улице суетились прохожие с давней повадкой сутулиться, воплощали до точки они всю унылость провинции, так с какой же мне стати мерещились сказочки с принцами? И зачем же я слышала там карнавальное шествие, барабанную дробь или все же свое сумасшествие, созерцала иллюзии с их непонятными тропами, неразборчивость страсти людской на краю мизантропии. Что за улица там выгибала бедро свое женское, и в изящных изгибах её было счастье вселенское. Чтоб до мозга костей ощущали мы камня эротику, этот город лелеял и пестовал в каждом невротика. До скончания века я не полюблю параллельное, я извилистой линией с детства любовно взлелеяна. Пусть навеки погублено четкое мудрое рацио, от любви тут пыталась меня излечить эмиграция. У чужого стою я теперь у прекрасного берега, но опять у души у моей беспокойной истерика. Как люблю я, мой город, тебя, как грущу и скучаю я, ты меня научил, что любовь тем сильней, чем отчаянней”.
Ну что? Как вам? Это же не просто душа города — нет, это, прежде всего, душа поэта, вроде бы улетевшая за моря, а на деле навсегда оставшаяся среди коварной старинной эротики и богемного юного сумасшествия! И вы знаете, я Ребекку очень хорошо понимаю, ибо сама такая, навсегда прикованная душой к моей родной украинской Слобожанщине и трепетно любимому Харькову с его храмами, эркерами, лепниной, конструктивизмом, постмодерном, реками, вечерним свечением улиц, парков, холмов (мой «незламный» древний город, израненный, многострадальный, вопреки всем обстрелам и «прилетам» ракет певучий, музыкальный, разноцветный — как мне больно смотреть на руины старинных памятников архитектуры, на дыры в стенах церквей, на воронки вместо детских площадок — живи, пожалуйста, родной мой!) Вы уж простите меня за отступление не по делу, но болит во мне моя Ненечка...
Возвращаемся на «размытые берега» памяти поэта, покинувшего родину. Ох, как это режуще-колюще-болезненно! Вот ощущения Ребекки:
«Я будто бы обломанная ветка от древа сгинувшего... Чахлый кустик пророс из неизвестной влажной почвы...»
И еще: «и в сердце проникает разбитое стекло...»
И снова: «С корнями вывернули крылья — пошли по телу волдыри».
Я опять ловлю себя на мысли, что это всё обо мне. Уехать из Вильнюса ли, из Харькова ли — о, как ноют эти фантомные, вечно живые корни! «Мы с тобой одной крови, ты и я...» — нет, кровь у нас разная, а боль одинаковая... И радость встречи с родными камнями и воздухом — да, такое я тоже знаю... Вот весна в Вильнюсе (вслушайтесь в аллитерации этих слов — разве не красота?)— ах, в Харькове нынче совсем иная весна, но однажды придет такая, что затмит все прежние — однако мы с вами сейчас в столице Литвы, не так ли?
“Все, что было безнадежно мертвым, / городских безглавых лип стволы, / кожа стен, почти что в кровь обтертых / и домов заброшенных мослы / встрепенулось, зализало раны, обретя отчетливость и цвет. / И обычно мокрый, кислый, странный город излучает яркий свет. / Скинул он бутылочное небо, / далеко чахоточный январь. / Он давно таким счастливым не был, / словно вымытый в дождях янтарь”.
А ведь и я к янтарикам неравнодушна, они греют и ладони, и сердце! Ревекка, можно я прикоснусь к этим солнечным, теплым камушкам, выплеснувшимся из доистории?
Или вот такое откровенное упоение:
«Вильнюс, удивительно белолицый, / светлоглазый и светловолосый, / столь медлительный, тихоголосый. / Здесь по-прежнему черепицы / в геометрии горизонта, / каблучками русалки-девицы / в мостовые вонзаются звонко, / и по-прежнему башенок спицы / колют небо не больно и тонко».
Вы слышите эти звуки? «-иц-, -иц-, -иц-», «-онт-,-онк-, -онк-»... Это же имитация стука тех самых каблучков по асфальту и каменным плитам! Ай да поэт, ай да звукоживопись!
Среди весеннего веселья неожиданно ошарашивает острое, холодное наблюдение:
«Вдруг разверзлась времени пропасть, разделившая всех по косой. То ли адская двинулась лопасть нас молоть, то ли бед колесо». Таков итог путешествия в собственное прошлое...
Дай мне волю, я бы здесь много стихотворений процитировала от первой строки до последней. Но всё же воскликну вслед за Ребеккой: «Извини, что память к тебе пришита!» — и нехотя покину запавший в душу, но мне чужой, а поэту родной Вильнюс.
А следующая глава «ПЕВЧЕЕ» — о, какое сродство здесь я ощущаю! Стихотворчество как способ существования поэта... Сколько раз я пробиралась через лабиринты странных вопросов — и не находила выхода, то есть ответа...
“Непонятно, какая сила тянет в омут рифмованных строк. Так тягуче, словно текила, неизбежно так, словно рок. Что за счастье мне в этой муке, что за горечь и ложь невзначай? Погружаюсь в ритмичные звуки, будто вправду на дне их рай”.
Тот, кто пишет стихи, знает, каково оно: биться головой о стену черного бесстишия, когда в голове (или каким там рудиментом — атавистическим, не имеющим практического значения — мы производим поэзию?) нет ничего, кроме ярости и отчаяния — снова «Калибр» («Цирконий», «Искандер», КАБ, «Герань» — гадский список можно продолжить) прилетел в многоэтажку (детский сад, роддом, вокзал, интернат для глухонемых стариков — и снова следует скорбный перечень уничтоженных «стратегически важных объектов»). Читать или слышать такие новости — мучительно! Неужели мало? Нет, надо впитать ужас, пропустить через себя и на выходе получить стихи. Неужели они остановят «крылатую» ракету? Слово-то какое — «крылатая»! Ишь, как поэтично! Тут и до Пегаса нашего рукой подать! Зачем оно нам? Вот это вот все? Нету «на дне» никакого рая. Там стартовые площадки для пуска тех самых ракет. Кстати, прилетное время от Белгорода до Харькова — сорок секунд. Далеко ли убежишь?
Ну, не надо! Не бейте меня! Я знаю, что мы говорим о поэзии Ребекки. Так ведь, между прочим, и она о боли поэтства повествует! Вот, снова не удержусь и приведу длинную цитату:
«Ах, ласточка - беда - крылата, но безнога. Так трудно без подмоги к обрыву, где вода, добраться ей ползком, не исцарапав брюха, не растерявши духа, не замерев ничком. Она себе верна, тонка и острокрыла, и если б говорила, была бы речь черна, поскольку ей земля чужда и так враждебна, желанно только небо, ей плоскость, что петля. Лишь ласточке одной необходима пропасть - вмиг над обрывом робость отринуло волной. Под каждое крыло ложился прочный воздух, и к звёздам или гнёздам легко её несло».
Видите, да? Получается, что либо поэту нужна другая планета, либо планете нужен другой поэт — да и нужен ли? Но куда денешься? Другой планеты нам мироздание пока не выдало! И раз уж выпало поэту Левитант (терпеть не могу слово «поэтесса»!) творить в здешней атмосфере, то у нее выходит вот что:
«Вечереет. Сгущаются сумерки. И поют на закате птицы, чтобы мы не загнулись, не умерли под напором тоски и амбиций”.
А цену за такие строки приходится платить отнюдь не малую:
«От смерти на волосок звучит ещё мой голосок, серебряный голосок - и нет в нем ни грамма меди. По-моему, слишком высок серебряный голосок, чтоб выразить мрачный поток житейской тщеты и трагедий. Ах, мир этот, правда, жесток, но звонко звучит голосок, и звон ударяет в висок - прозрачный намёк о победе».
Ну, дай-то Бог, чтобы намёк превратился в ясную победу...
И какие горькие ремарки звучат в сборнике!
«Посмотри же, как боль попадает в жизнь, как соринка в глаз, как песчинка внутрь прозябавшего в раковине моллюска». Да, я посмотрела... Знаем — проходили... «Я так же с одиночеством близка». Да, могу подписаться под этой строкой. Но не стану. Она не моя. А резюме таково: «Поэзия — это хаос с гармонией в глубине». Не нуждается в комментариях.
Пожалуй, я не стану подробно останавливаться на остальных главах. Каждая из них заслуживает отдельного разговора. Но пересказывать стихи — это всё равно что объяснять вкус шампанского, запах розы, свет звезды... Берите и читайте... Я прошла через всю книгу рядом с Ревеккой. Быть пропущенным в мир поэта — особая честь для читателя! А если увиденный мир прекрасен, то это еще и ни с чем не сравнимое наслаждение!
Закончу свое эссе цитатой из прочитанного сборника:
“Уходит век, который начинался серебряною россыпью стихов. Какой ценой потом он доставался, как скрежетал металл, как стыла кровь. Что делать мне с серебряным наследьем, кому в усладу прозвучат стихи, когда повсюду много лжи и смерти, и вечно обыватели глухи?“
Вот так и живем с вопросами без ответов. Вот так и творим, незнамо для кого. Но всё-таки творим — неисправимые певцы непоправимого абсурда!
Спасибо, дорогой читатель, что до дочитали до конца... Может быть, Вы и есть тот самый, для которого... Мы с Вами, Вы с нами — «и Слово было Бог...» (Ин.1:1).
Эмилия Песочина родилась в Харькове в семье преподавателей английского языка. Доктор медицины. В 2001 г. эмигрировала в Германию. Член Врачебной палаты Нижней Саксонии. Публикации стихов и прозы в журналах и альманахах «Этажи», «Витражи», «Артикль», «Новый журнал», «Новый свет», «Берлин. Берега», «Лава», «Новый континент», «Веси», «Сетевая словесность», «Дальний Восток», «Дегуста», «Времена», «Слово\Word» и др. А также: «Эмигрантская лира», «45-я параллель», «Графит», «Время Визбора», «Артелен», «Звезда Рождества», «Ассоль», «Сто слов», «Редкая птица», «Кредо» и др. В переводе на английский стихи опубликованы в альманахе «East West Literary Forum».
Член Харьковского Клуба песенной поэзии им. Ю. Визбора. На стихи Эмилии написано более двухсот песен, вошедших в состав более тридцати песенных дисков, создано множество клипов.
Стихи переведены на английский, немецкий, испанский, каталанский, болгарский языки.
Лауреат, дипломант и финалист международных литературных конкурсов «Эмигрантская лира», «Русский Гофман», «ПТИЦА», «Пятая стихия», «Созвездие духа»,«Звезда Рождества», «Редкая птица», «Есть только музыка одна», «Человек, судьба, эпоха», «Грани мастерства» и проч.
