2
When forty winters shall besiege thy brow…
Когда тебя осадят сорок зим,
Траншеи скроют поле красоты,
И юность не камзолом расписным
Предстанет, но лохмотьями – что ты
Ответишь, если спросят: «Где лежит
Сокровище твоих разгульных дней?»
В провалах глаз? Всё пожирает стыд
И жжётся похвальба. Куда ценней
И вексель красоты вложить туда,
Где вырастет ответ: «Вот он, мой сын,
Он оправдает ветхие года», –
И подытожит счёт наследный чин.
Так молодеет старость и полна
Той кровью, что была уж холодна.
12
When I do count the clock that tells the time…
Когда мне сообщает бой часов,
Что день идёт ко дну в глухую ночь,
Что соболиный лоск уже не нов,
И вянущей фиалке не помочь;
Когда я вижу, как голы дубы,
Бессильные уже укрыть стада,
Как зелень лета вяжется в снопы,
И треплется седая борода;
То думаю, что станет с красотой,
Ведь заодно со всем сгниёт она.
Пренебрегают прелестью земной,
Лишь прорастут иные семена.
Серп времени и это заберёт,
Но бросят вызов дети – в свой черёд.
44
If the dull substance of my flesh were thought…
Когда бы эта немощная плоть
Предстала мыслью, полной быстроты,
Я плен пространства смог бы побороть
И разом очутиться там, где ты.
Тогда уж не понадобится зря
Утюжить землю – мысленный мой вид
Пронзает и равнины и моря,
Как только цель свою вообразит.
Несносна мысль о том, что я – не мысль,
Готовая перенестись к тебе,
Но смесь воды с землёй, и этот мыс
Лишь плачет по медлительной судьбе.
Союз двух элементов мне принёс
Наследство из отметин горя – слёз.
60
Like as the waves make towards the pebbled shore…
Как волны рассекаются скалой,
Так и минуты наши норовят
Окончиться упорной чередой,
И ни одна не завернёт назад.
Рождение, чуть выглянув на свет,
Ползёт к полудню, но его разгар
Уж поступью затмения задет,
И время щедро губит свой же дар.
И время режет юность на корню,
И роет борозды на лбу красы,
Все чудеса природы в западню
Спешат стать кормом для его косы.
Но эти строки живы – вопреки
Жестокости его слепой руки.
68
Thus is his cheek the map of days outworn…
Лицо его – канон ушедших дней
С их буйством красоты. Теперь одни
Цветы бастардами молчат о ней
И лбу живому кажутся сродни.
Вон золотистый локон мертвеца
Чуть отнят у могилы без нужды –
Цветёт во славу нового венца
На мёртвой шевелюре красоты.
Вдвойне благословенны времена,
Когда не измышляли ничего:
Ни платья – из ворованного льна,
Ни лета – из растления его.
Храни же тех, природа, кто умел
Искусству фальши класть живой предел.
71
No longer mourn for me when I am dead…
Скорби не дольше в день, как я умру,
Чем колокол угрюмый звякнет нам
О том, кто с подлым миром поутру
Простился и отправился к червям.
И эту-то строку – не вороши.
Я так тебя люблю, что лучше стать
Забытым в глубине твоей души,
Ведь помнить – означает и страдать.
Когда дойдёшь до этого стиха,
То даже имя не припоминай,
Теперь, когда я – глина и труха,
Твоя любовь умрёт со мной пускай,
Чтоб сплетник-мир не знал тоски твоей
По мне и не глумился бы над ней.
73
That time of year thou mayst in me behold…
Такое время года на виду,
Что ржавые листы то там, то тут
Трепещут в замерзающем саду
На хорах, где и птицы не поют.
Те сумерки во мне, когда невмочь
И солнцу с увядающим лучом.
Покойно убирает его ночь
И опечатывает сургучом.
Во мне ты видишь блеск того огня,
Что юношеский пепел позабыл
И спит на ложе смерти, только я
Боюсь, что он её же и вскормил.
И, зная это, дорожишь сильней
Любовью остывающей своей.
81
Or shall I live your epitaph to make…
Мне ль эпитафию ещё писать,
Ты ль уяснишь, как смешан я с травой,
Но память о тебе не сможет взять
Отсюда смерть, идущая за мной.
Здесь ты бессмертие приобретёшь,
А я для мира кончусь без прикрас.
Могилу мне земля подаст на грош,
Тебе же – пребывать в гробнице глаз
Всех тех, кто перечтёт мои стихи,
Когда родиться смогут, и толпе
Они ещё намелют чепухи,
В грядущем вновь судача о тебе.
Так оживит моё перо твой прах
Там, где дыханье жизни – на устах.
88
When thou shalt be disposed to set me light…
Когда мои достоинства вчерне
Представишь ты, чтоб осмеяли их,
Я буду на твоей же стороне
И докажу правдивость слов кривых,
Ведь недостатков собственных состав
Отлично мне известен. Суд любой,
Мои пороки тайные узнав,
Одобрит расставание со мной.
Но выигрыш коснётся и меня,
Ведь эта мысль – она не о войне,
А о любви. Как ни унижен я,
Что хорошо тебе, то мне – вдвойне.
Так я снесу обиды, если ты
Воздвигнешь их во имя правоты.
90
Then hate me when thou wilt; if ever, now…
Что ж, отвернись, и лучше бы – теперь,
Когда мой мир и так в сплошной беде.
Заставь согнуться под ярмом потерь,
Но не последней стань в их череде.
Когда я все печали соберу,
Ты в арьергарде горя не иди.
К ненастной ночи ливня поутру
Не добавляй, и так нет сил в груди.
Разлуку, как перчатку, не бросай,
Когда от бедствий скопится угар,
Но с первым натиском судьба пускай
Сильнейший свой испробует удар.
И горести, несносные вполне,
Лишь горечью казаться будут мне.
Евгений Коновалов, поэт, литературный критик. Доцент Ярославского государственного университета, кандидат физико-математических наук. Как поэт печатается с 2003, как литературный критик — с 2009 года. Стихотворения и критические статьи публиковались в журналах «Арион», «Вопросы литературы», «Звезда», «Знамя», «Интерпоэзия», «Октябрь», «Сибирские огни», «Урал», «Эмигрантская лира», «Prosodia» и др. Лауреат первого международного поэтического конкурса «Критерии свободы» им. Иосифа Бродского (Санкт-Петербург, 2014), третьего и пятого международных поэтических интернет-конкурсов «Эмигрантская лира» (Бельгия, 2015—2017). В качестве литературного критика отмечен премией журнала «Арион» (2019). Автор пяти книг стихотворений. Живет в Ярославле.
