* * *
Словно капля, луна висела
на мохнатой древесной лапе.
Я бродила по водам белым
в царстве древнего Хаммурапи.
Я будила гусей крикливых,
я из глины лепила лица.
Разве знала я в час прилива,
что морозный мне сон приснится?
Даль стеклом оказалась тонким,
и застыли узоры были.
В заоконной глухой сторонке
бродит ветер по снежной пыли.
* * *
В языческом детстве моем я о Боге не знала,
вернее, мне все говорили, что нет его в мире,
но странное что-то с утра камыши волновало,
а вечером двигались тени по старой квартире.
А в темном сарае так шумно дышала корова,
и вторил неведомо кто ее вздохам тягучим,
и кто-то бродил за окном и искал себе крова,
и кто-то катался верхом на искрящейся туче...
В языческом детстве, где тайна не связана словом,
и я была кем-то неназванным и неизбежным,
как то, что дышало и двигалось, снова и снова
простор насыщая зеленым, и синим, и снежным.
* * *
„Уйти в бега, сойти с ума”
я и на краткий миг не смею,
когда тоскую и жалею,
о чем не ведаю сама.
И вдруг в угаре золотом
увижу – Солнце снова встало,
и открываю мир сначала,
оставив горечь на потом.
А кто-то шьет мою печаль,
лучей распутывая нити.
И больше всех других открытий
мне солнца утреннего жаль.
И, как подсолнух, я тянусь,
и слезы горькие роняю
в полынь и пыль родного края,
и вдоволь света не напьюсь.
* * *
Вода в сиреневом кувшине,
как ночь, прозрачна и темна.
Здесь я стою посередине
пустого комнатного сна.
Я жду отчаянно кого-то,
и кто-то так же ждет меня,
но даже в сон вошла дремота,
и мыслям здесь не до полета,
и дни мои не знают счета,
и лампе здесь не до огня,
и я уже не жду кого-то,
и он давно не ждет меня.
И скудных мыслей рвутся нити,
и не соткать мне полотна
из тех дорог и тех наитий,
какими жизнь была полна,
когда она еще не снилась,
ни мне, ни прочим и когда
“На мутном небе мгла носилась”,
и даль текла, и сердце билось,
и разбивалось навсегда.
* * *
Скажешь о том, что ты знаешь о жизни другому, –
удивишься, что все в самом деле иначе.
Летом дождливым с тобою мы жили на даче,
лес примыкал к голубому и тихому дому.
Медленно падали капли дождя. И минуты
так же текли, наполняя меня ожиданьем.
словно я шла, продвигаясь все ближе к чему-то,
что для души было ясно и больно заранее.
О, как хотелось продлить это время покоя,
перед прыжком в неизвестность, где нет аналогий,
словно зерно, созревает пространство иное
и прорастают другие дожди и дороги.
* * *
Ты знаешь ли, зачем и в тихом доме
собой ребенка закрывает мать,
и сон пространства хочет удержать,
когда светлеет ночь на переломе?
Мы все проснемся в яслях на соломе,
нам всем дано дары волхвов принять,
но как в себе свой первый сон понять
и сохранить в Эдеме и в Содоме?
Темно, тепло, – глаза привыкли к мраку,
и где-то лает за окном собака...
но этот миг уже необратим,
И потому, вовек не веря стенам,
собой дитя закрыв от всей Вселенной,
встречает мать рассвета серый дым.
* * *
Все очнулись. И липы шумят,
и пространство вокруг оживает.
мы, глотавшие медленный яд,
мы забыли, что это бывает.
Вновь под музыку канувших лет
вижу августа спелые соты,
где хранится оранжевый свет,
и не ведает сердце заботы...
И не хочется думать о том,
что недавно мы мертвыми были,
и по мертвому полю бродили,
и не знали, что будет потом.
* * *
В мире, все убывающем, вдруг загорелась звезда.
и сверкает, как рыба на дне обмелевшей запруды.
все смешалось, мой друг, все смешалось уже навсегда –
мир плывет и плывет на глазах в никуда ниоткуда.
Есть предел насыщения даже у этой земли.
есть предел насыщения страхом, и горем, и верой,
вон, смотри, тополя, как речная трава на мели,
хоть и живы еще, но подернуты патиной серой.
Так, наверно, и мы. Тут не станешь о прошлом жалеть,
и надежды свои вспоминаешь все злее и реже.
Это новое время над нами раскинуло сеть.
мы попались в нее. Мы попались. Но где же мы?
Где же?
* * *
Я в подлунном мире нелепая божья тварь,
ничего не знающая, кроме стихов дремотных.
Таких полоумными в народе считали встарь,
о, как мне жаль тех времен своих беззаботных!
Уснули дети мои, и тихо в моем дому,
заходящее солнце медленно гладит страницу,
ничего никогда ни в себе, ни в других не пойму,
только Божий замысел мне как всегда приснится.
Он приснится в краткий, и ясный, и горький волшебный
миг,
словно шар земной закружится на моей ладони...
И понятен мне станет и птицы тревожный крик,
и далекий топот охотничьей злой погони.
Это молния тайны, неожиданно бьет в меня,
чтоб сгорела я вмиг, и все поняла иначе,
чтоб жила я потом про себя этот миг храня,
оставаясь в миру глухой, немой и незрячей.
* * *
Склон горы на рассвете красен, а воздух плотен и сиз,
но что делать вам, детям тревог и смысла
в галактической драме, где небо упало вниз,
где земля поднялась и в пространстве навек повисла?
В хороводе времен и молекул кружится миг,
разрастаясь, как шар земной и сжимаясь в точку,
и в мечети мулла начинает свой плач или крик,
чтобы ты не пропал, не ушел, не исчез в одиночку.
Чтобы ты не пропал, не пропал, не исчез -
следом колокол начинает звонить в Христовом храме,
и, на дальний звон откликаясь, вздыхает лес,
и колдует раввин над магическими словами.
Начинается день. И по разным граням его,
под такими углами, что без Бога нельзя удержаться,
ни о чем не жалея, не ведая ничего,
вереницами в небо люди идут общаться.
Дети тревог и смысла остаются сами
со своими заботами среди многоступенчатых будней,
ни крик муллы, ни раввин, ни колокол их не разбудит.
золотая тень одиночества лежит над домами.
* * *
Концепция света включает концепцию тьмы.
Концепция тьмы исключает концепцию света.
Но летом горячим не видно, не слышно зимы,
но зябкой зимой все мерещится новое лето.
И все ж крестоносцы усердно молились Христу,
стянув рукавицу в налипшей коричневой крови,
чтоб дней быстротечных своих позабыть пустоту
в надежде достичь бескорыстной волшебной любови.
Мы вечные пленники этой земной кутерьмы,
не знаем границы такого желанного света,
который, к несчастью, включает концепцию тьмы,
а может быть – к счастью. Но кто нам расскажет об этом?
* * *
В покаянной молитве пишу я строки.
Праздник горя — опять ты с нами.
Какие бы нам ни преподнесли уроки, —
выроем бездны и назовем веками.
Что с собою, Господи, ради нас Ты сделал? —
Воет вечный волк на земной опушке.
Добрый с Тобою стал добрей — и смелее смелый.
Но горит земля, и все время грохочут пушки.
Это смертные продолжают свои забавы,
забывая начисто и Распятье, и воскресенье.
Только клонят головы к земле немые травы,
только в каждой вине узнаем мы Твое спасение.
2008
ПЕЙЗАЖ ПОСЛЕ БИТВЫ
*
«Век девятнадцатый, железный,
поистине жестокий век»
Александр Блок
Звонки мобильных телефонов,
и тропы звездные ракет,
молитва – шепотом и фоном,
и небо наше, как паркет.
Танцуй на нем, как в бальном зале,
играй планетами в футбол,
и кажется – мы все узнали,
и карты брошены на стол...
Век девятнадцатый, далекий
в разгадке близкой бытия,
в тоске железной и жестокой
одно узнал он слово – «я».
Чем это слово обернулось?
И что нам делать с ним сейчас?
За сотню лет душа очнулась,
и слезы брызнули из глаз...
*
Инстинкт свободы – дар нелепый,
мне с ним не сладить, не ужиться.
Краюха дня – краюха хлеба,
и кружка ночи, чтоб напиться.
Я узница своей же воли –
своей свободы непреклонной.
О, мне бы быть травою в поле,
волною ветрено-зеленой.
Но, словно каторжник, ломаю
я будней каменную стену,
и ничего не понимаю
я в этой каторжной Вселенной.
*
Расскажи мне о том, чего сам не знаешь.
То, что знаешь ты – уже всем известно.
С аэродрома памяти железной птицей взлетаешь,
Чтобы опуститься на то же самое место.
С аэродрома памяти – железною птицей!
А раньше бывало – чайкою или голубем диким.
Что же с нами могло за тысячу лет случиться?
Слышу металл в человечьем отчаянном крике.
*
И сколько зим, и сколько лет,
и тень не тень, и свет не свет,
и на семь бед один ответ, –
но мы его не знаем.
Полынный берег, желтый пляж,
и дуб столетний, словно страж, –
привычный, верный нам пейзаж,
где будней злая стая,
как стая черная ворон,
кружит под колокольный звон,
потери не считая.
И это родиной зовут?
И это наш с тобой приют?
Часы на старой башне бьют...
И время тихо тает...
Да, это родина, поверь,
в бессмертье отпертая дверь –
и наше вечное «теперь»,
где наши сны витают.
*
В шорохе шин или в конском топоте
век являл нам земную сущность.
Ох, не ровными были тропы те,
ох, не райскими были кущи.
Не ко времени солнце кануло,
не ко времени снова встало.
И надежд золотые гранулы
воля темная растоптала.
Не ко времени время тянется:
кем бы ни был ты – прячься, странник!
Все прошло, только даль туманится –
гром вчерашний уже не грянет.
Инна Борисовна Захарова родилась 15 октября 1951 года в Харькове. Пишет стихи с детства. Но печататься в условиях советского режима не могла и не хотела. Первая ее книга, «Триптих», вышла в свет в 1991 году и представляет собой избранное из трех написанных за двадцать лет книг – «Тишина», «Зимние сны», «Холодное солнце». В 1996, 2004 и 2010 гг. вышли книги стихов «Остров», «Пустыня» и «Концепция света», в 2011 году – «Избранное», в 2017 году – книга «Сны». Печаталась в украинской и зарубежной периодике. По образованию филолог, с 1993 по 2014 год работала обозревателем еженедельника «Права людини» («Права человека»), издаваемого Харьковской правозащитной группой (ХПГ). В 2021 году к 70-летию ХПГ опубликовала четыре книги ее публикаций на правозащитные и культурологические темы. Жила в Харькове, с 2023 – в Киеве.
