Культура

Алексей Толстой — чуть ли не единственный абсолютно свободный русский поэт. Свободный от необходимости заниматься литературным творчеством, чтобы содержать семью, оплачивать долги, утверждать свою независимость и своё положение в обществе, формировать некий оригинальный, как мы бы сейчас сказали, “имидж”, удовлетворять своё честолюбие и тщеславие, которых Толстой, кажется, был начисто лишён, продвигать идеи или идеологию некоей группы в силу корпоративных обязательств пред этой группой.

Все это Рейфилд не упоминает, представив желание пойти на войну как ревностную реакцию на шашни жены. Полное непонимание им характера Чехова! А что побуждало Чехова строить школы, когда «финансовый кафтан трещал и вряд ли может быть починен», бесплатно лечить крестьян, помогать голодающим, участвовать в борьбе с холерой и в переписи и, наконец, съездить на Сахалин? Да все одно — гражданский долг, как у Толстого или Короленко, но это гораздо скучнее, чем любовные интрижки жены.

Борис переносит акцент с роли непосредственно на сам персонаж, Борис уходит от развернутого сюжета, временной рассказ заменяется вневременным сопоставлением людей и предметов. Сопоставления эти иногда логичны и понятны, иногда неожиданны и загадочны. К понятным и традиционным сопоставлениям относится мотив художник и его модель, к которому Борис обращается не однажды. Моделью всегда оказывается обнаженная женщина как воплощение юности, молодости, красоты, мечты.

Так что перед взором общества Гилельс представал в обрамлении лживых мифов, порождённых попытками педагога устранить слишком сильного конкурента своего любимца. Эта уникальная музыкальная личность не давала мэтру покоя, болезненно возбуждала даже больше, нежели рихтеровская, по простонародному выражению — ему солнце зáстила.

Когда Гилельс был молодым, эмоциональное неприятие закрывало от великого педагога истинную картину. Он был человеком страстным и пристрастным. И Гилельс долго казался ему лишь виртуозом. В 1935–38 гг. Нейгауз все-таки стал руководителем Гилельса в аспирантуре, но и тогда настоящего взаимопонимания между ними не возникло.

Первая тетрадь «Еврейских песен» состоит из вступления, заключения и пяти песен светло-печального характера по началу и трагического слома в конце. Это драматургия будет варьироваться во многих произведениях Вайнберга. С пятой песней «Горе», в которой происходит драматический слом, входит в творчество Вайнберга тема войны, отражающая личное горе композитора, гибель родных и родного дома.

Давно уже многое из того, что пишу я, да и говорю, — сбывается. Почему? Не всё, далеко не всё могу даже сейчас, на склоне столетия, говорить — даже тебе. Тем более — растолковывать. Не время ещё. Но знай, что происхожу я из старинного рода, и в роду нашем всегда были жрецы и воины. Ещё в ведические времена в честь моих предков названо одно из степных, весьма таинственных урочищ недалеко от Днепра, называвшегося тогда Индом.

За спиной тянется шлейф пересудов по поводу выездов Вацлава с Дягилевым на гастроли в Европу. Но нет худа без добра. Уход Нижинского в 1911 году из Императорского театра, униженного разбирательством из-за «неприличия» его костюма, подстегнул его антрепренера Сергея Дягилева на официальное создание труппы “Ballets Russes”.

Пора разобраться с тем, что же такое представляет собой мотив дальней любви. Дальняя любовь — это подвид «куртуазной любви», мотив особого универсума, свойственного куртуазной литературе, т.е. трубадурской лирической поэзии, рыцарскому роману на старофранцузском и старонемецком языках, а также тем жанрам и направлениям, которые возникли позже и опирались на них: «сицилийской школе», «новому сладостному стилю» и «петраркизму».

Стихи Огарева и Мицкевича полностью противоречат тютчевским строкам про народ, который «поносит ваши имена». Увы, и сегодня такое случается с выдающимися поэтами и другими деятелями искусства, они — ошибаются, страстно заблуждаются, находясь в состоянии возбуждения и исступления, иной раз, даже призывая к уничтожению «тех, кто не с нами».

Здесь, в Старом городе, и до сей поры — уютные кривые улочки, мощённые брусчаткой, домики в два-три этажа, цветные фасады, крыши под черепицу… Дворы, где непременно балконы, лестницы, бельё на верёвках… Поскольку исторически, следуя рельефу местности, Тбилиси строился по склонам гор (здесь говорят: «У нас куда ни иди, всё равно получается в гору»), дома в городе располагались уступами, скученно и плотно примыкая друг к другу.

Это был Кулис собственной персоной. Несмотря на его 82 года усы по-прежнему щетинились, а сардонический рот кривился в усмешке. Тристан Бернар когда-то иронически о нем заметил: «Кулис — единственный человек, который может целовать женщину в губы и шептать ей на ушко сладкую чушь одновременно».

Трагический парадокс истории в том, что беспрецедентную исповедь гения оперно-симфонических блокбастеров, отравленных юдофобией, порнографией и сверхволей, воплотил безгрешный советский маэстро-еврей, чудом недобитый Сталиным и нацистами, и проживший в стране, наотрез отказавшейся от суда над собой и очищения её моральными богами. Об интерпретации же Рабиновича нельзя говорить: её надо слушать и молчать!

В ташкентской биографии Вайнберга были белые пятна. Например, нет сведений о том, как он попал в Ташкент, помог ли ему в этом вопросе Михоэлс, где он жил в самом начале эвакуации, когда была свадьба с дочерью Михоэлса Наталией Вовси, в чем заключалось его участие в написании музыки к драме «меч Узбекистана», которая стояла у истоков оперного жанра Узбекистана. На некоторые из них удалось найти ответ.