Культура

А. Ф. – Старики слишком упорно держатся за свои взгляды. Вот почему туземцы островов Фиджи убивают своих родителей, когда те стареют. Таким образом, они облегчают ход эволюции, тогда как мы тормозим его, создавая академии.

В иудаизме перевод Торы на греческий язык явился плодом труда выдающихся учёных раввинов. Тем не менее, в Иерусалимском Талмуде этот перевод был признан большой бедой. Его неприятие было следствием убежденности, что «никакой перевод не покрывает все возможные смыслы первоначального текста. Неизбежно, что любой перевод — это интерпретация, он не может иметь абсолютного характера ибо то, что сказано на иврите, не тождественно сказанному на другом языке».

В Израиле нет религиозного принуждения. Есть светское принуждение. Возможно, это — не позиция широкой публики, но именно так харедим воспринимают вещи. Оглядываясь вокруг, они видят навязывание ценностей, которые они отвергают, поведения, которое их расстраивает, публичного дискурса, который они не разделяют.

Верующих среди евреев, конечно, больше, чем носящих кипу, и уж, конечно, гораздо больше, чем тех, которые поверх кипы надевают еще и шляпу. А соблюдающих демократическую традицию в нашей стране еще больше, хотя уже соблюдение этих правил не носит видимых внешних признаков. Демократия — это, конечно, тоже игра.

Думается, позицию, изложенную в рассматриваемом стихотворении, Вергелис исповедовал всегда. А факт «временного его служения одному из ужаснейших в истории режимов» имел жертвенную цель спасти жалкие остатки уничтожения еврейской культуры в СССР, и тем самым бороться против совершенного Сталиным геноцида евреев в стране.

Слово «барокко» обычно возводят к названию жемчужины неправильной формы. Эта трактовка давным-давно воспринимается как банальность, что по-видимому, не вполне справедливо. Во всяком случае, американскому литературоведу Гилберту Хайетту (1906‒1978) удалось извлечь из этого словарного определения жизнь и огонь, которых мы и не предполагали в этих стершихся от долгого употребления словах.

Обыск в доме у Веприка продолжался более 24 часов. У Веприка был сердечный приступ, но ему не разрешили принять медикаменты. Допросы начинались ночью. Лишение сна, карцер, унижения и пытки. В Веприка плевали, били по лицу. Его заставили искать «пятый угол». Из него выбивали признание в том, что опера «Токтогул» не основана на киргизских мелодиях, а является «сионистской музыкой».

Скорбный список так длинен, что почти бесконечен. Когда я думаю о бессмыслице кровопролития и гибели невинных, вспоминается Сартр: «Люди. Людей надо любить. Люди достойны восхищения. Сейчас меня вырвет наизнанку». И еще становится понятнее, почему через два часа после объявления о смерти Франко во всех магазинах Барселоны полностью раскупили запасы шампанского.

Трудно объяснить, даже самому себе, как живописцу Ирине Дмитренко удалось передать на листе бумаги и атмосферу домашнего уюта интеллигентной семьи начала ХХ века, и таинство рождественской елки, и ту безвозвратно канувшую в прошлое жизнь.

Старость скверно устроена — а что устроено не скверно? Оно тут всё устроено нестройно и скверно, и в этом заложен великий и благородный замысел Всевышнего: в борьбе с несовершенством мира — вовне и внутри себя — мы вынуждены становиться лучше и чище, собственно, этому и посвящена, в основном, старость.

Константин Константинович Кузьминский на протяжении многих десятилетий был одной значимых фигур в мире ленинградской творческой богемы, поэтом-авангардистом, собирателем и хранителем творчества андеграундных поэтов и художников. Создав 9-томную антологию современной поэзии «У Голубой Лагуны», он сохранил для российской культуры поэтические поиски сотен поэтов, которые не могли быть в то время изданы.

Самиздатовский деятель — прежде всего — по традиции нашей, отечественной, по старинке, по сути своей, по закваске своей добротной, где привычно соединились в нечто целое, в общий сплав, навсегда, компоненты разные, и в особенности прижившиеся искони в известной среде, то есть чаяния, мечтания и, конечно же, как же без них нам, разумное, доброе, вечное, ну и прочие, вдосталь их, даже, может, с избытком, — сеятель.

Его, дорогой читатель, невозможно было вообразить (в отличие, скажем, от тоже очень не заурядного Михаила Козакова) ни в какой телерекламе. Или — в модной «тусовке». Или — раздающим откровенные интервью про личную жизнь: «Душевный стриптиз мне кажется постыдным и бессмысленным»…

Мучительно неразрешимой проблемой являлся вопрос денег. Степень обнищания была тотальной. Тотальной. Люди что-то просили, я делал. И делал далеко не столь успешно, как хотел бы. Работа в театре с окладом каждый месяц стала для меня праздником.

«Бабушка в войну сохранила детей. Ели и траву, и ягоды, и грибы. Паслен, степной виноград, сушили на зиму, кроме него да запеченной тыквы, других сладостей дети не знали. Сыновья рыбачили, ставили ловушки на зайцев, выливали из нор сусликов. Степь и река помогали. Спасал огород. Но главное, кормилица-корова давала молоко. И как-то выжили…»