Литературоведение

Смешно даже подумать, что Его Императорское Величество, Государь всея Руси пытался снискать благоволение неблагонадежного ссыльного стихотворца и потому вздумал отчитываться перед ним о своих намерениях. Гораздо вероятнее, что беседа проходила совсем в другой тональности.

Стольких поэтов убила неразделённая любовь, «лодка, разбитая о быт»… Татьяна Бек стала первой, которую убило разочарование в друзьях, предательство тех, кому она была верным и хорошим товарищем, посмевшим сказать им в глаза правду о их неправоте.

В общем, пень-пнем, а надул. Ну, ничего удивительного тут нет. Сетевой Патриот, да еще левый, последние годы вообще встречается всё больше мелкий, жуликоватый, склонный сочетать неумеренный пафос с горькими жалобами на климат и соседей.

«Переходность эпохи как нельзя более ярко проявляется в литературном творчестве молодёжи. Вне зависимости от того, хочет этого современный автор или нет, современным он будет уже даже по факту своего жительства в определённом времени…»

«Грустно, когда видишь, как литпроцесс превращается в броуновское движение, а попросту — в “движуху”. И ни на йоту не приближает авторов к главному — тщательной работе над своими текстами. Если у нас есть литпроцесс, почему не быть литприговору?..»

«Наверное, со школьной учебной программой по литературе, “опахиваемой” хрестоматией и учебником, во мне сложилось и живёт поныне одновременное двойное восприятие людей пишущих. Каждое имя сразу раздваивается, мысленно или зрительно, на человека-автора, чётко или слабо видимого за его творениями, но обязательно видимого, и просто человека с его личной судьбой и внешностью…»

«Иван не видит красоту как таковую. Всю природу он воспринимает как некую сущность, состоящую лишь из атомов и молекул. Он однобок в своем мышлении, поэтому поэт и не разделяет его взгляда на жизнь. По мнению Кузнецова, человек, верящий лишь в науку — пустой, недалекий человек…»

«Он не просто изменил язык русской поэзии, он дал ей широту, вывел ее из литературных салонов, обществ любителей словесности, университетских кружков на российский простор, вместивший скудные крестьянские поля, курные избы, тележные проселки, почтовые и ямщицкие тракты, губернские и уездные города. Право голоса вдруг получила простонародная Россия, ранее только сочинявшая как бы втайне и передававшая из поколения в поколение изустно сказки, былины, песни, легенды…»

Разумеется, не только Нахум Гутман любил Тель-Авив. Когда в начале 1930-х годов начали сносить уже «немодные» дома, в том числе гимназию «Герцлия», чтобы строить на их месте высотные здания, поэт Н. Альтерман почти плакал (стихотворение «Лишний», 1934).

Левушка же, которому в 1921 г. только что исполнилось 20 лет, категорически отказался покинуть Россию. Он не представлял себе жизни без той литературной среды, в которой тогда вращался, без прекрасных педагогов, у которых занимался и учился мастерству, без своих друзей по группе «Серапионовы братья», без университета, который ему надо было окончить, и, наконец, без любимого Петербурга.

По совокупному числу памятников, установленных в Шотландии, Англии, Соединённых Штатах Америки, Канаде, Австралии, Новой Зеландии и т.д., Роберт Бёрнс, похоже, опережает любую британскую знаменитость, хотя бы и Шекспира, Ньютона и Черчилля, а то и всех троих вместе взятых.

В 2016 г. в Париже я и несколько моих, преимущественно русскоговорящих, друзей провели — каждый руководствовался своими собственными целями — эксперимент: попытались восстановить на сквоту, где мы жили, атмосферу, в которой пребывали герои романа Ю. Мамлеева «Московский гамбит».

В 1918 г. Киплинг пишет стихотворение «Россия пацифистам» (Russia to the Pacifists) о трагедии, крахе Российской империи, в Советском Союзе его не издавали. Для нас 2018 г. — ещё и сто лет начала Красного террора, юбилей, который в России предпочли лишний раз не вспоминать.

Считается, что в христианстве зелёный цвет есть цвет надежды. Но в булгаковском романе зелёный цвет совсем не таков, чем косвенно подтверждается мнение о нехристианском характере романа.

Перед отъездом в Америку я пришёл попрощаться с Ольгой Андреевной Трухачёвой, внучкой младшей сестры Марины Цветаевой Анастасии Ивановны. Мы сидели на кухне в квартире бабушки Аси, умершей в 1993 году. Точнее, я сидел за кухонном столиком, а Оля мыла посуду. Она вдруг и спрашивает меня: «А что собственно Вы будете делать в Америке?» Я начал вилять: может, то, может, сё, может, пятое, может, десятое… И вдруг ляпнул: «Может, музей сделаю, как Ваш прадедушка Иван Владимирович Цветаев!»