Воспоминания

Результаты своего поиска (а так же – сомнения и предположения) Ласкин фиксировал в дневнике. Вот автор будущей книги дает задание себе: сделать то-то и то-то, пойти туда-то и туда-то, а потом сам перед собой отчитывается… Так буквально из ничего, из случайного разговора на улице, возникает контур биографии художника. А одновременно появляется контур романа, выстраивается образ его главного героя…

Слова «свобода» и «братство» стояли всегда рядом и были как бы неотделимы друг от друга. Для нас, мальчишек, слово «братство» имело больше жизненного значения, чем «свобода». Мы хотели больше братства, чтобы жить в дружбе с другими, не еврейскими, мальчишками, братства, чтобы не дразнили нас «жид пархатый, нос горбатый», братства, чтобы мы могли ходить к реке купаться и не подвергаться нападению русских мальчишек.

В целом семьи Гойхбергов–Тульчинских, как и Халифманов, отличались широтой интересов и талантов. Среди маминых кузенов были лауреаты государственных премий, профессора, (Леонид и Михаил Тульчинские), ведущие строители Братской и Усть-Илимской ГЭС (Григорий Тульчинский), он же руководил строительством ГРЭС во Вьетнаме и Индии, С Григорием Тульчинским встречалась не только в Украине, но и в Дели. Тульчинский Анатолий Аронович, к.т.н., лауреат Государственной премии СССР, зам. начальника НПО электромеханики в городе Миасс Челябинской обл.

Чтобы выжить, все эвакуированные сажали капусту, картофель, и это их спасло от голода. Зимой ходили в лес, валили деревья, орудуя топорами, на санях доставляли их в посёлок. Эта миссия тоже выпадала на женщин, но главное - было чем растопить русскую печь. В рассказах мамы о том времени был слышен некоторый оттенок грусти о покидающей ее в старосте силе, так свойственной молодости. Мне кажется, что наряду с молодостью нельзя сбрасывать со счетов и момент наивысшего духовного и физического напряжения того тяжелого времени, выпавшего на долю ее поколения. Вспоминала она и о заснеженных морозных зимах Поволжья, о долгой дороге в лес. Они везли на гору порожние сани, а когда, разгоряченные от работы, возвращались домой - тут и наступал самый сложный момент – они спускали с горы груженые до верха огромные сани, а их никак нельзя было отпустить, их нужно было обязательно придерживать. И сани тянули за собой женщин с немалой силой. Но моя мама и ее подруги с этим справлялись, ведь они научились в эвакуации преодолевать все трудности.

…В начале спектакля сцена затемнена. Перед черным задником, на котором развешаны маски, группа собранных в тесную кучку согбенных неподвижных людей. Постепенно, под еле слышную в начале музыку фигура за фигурой эта группа оживает. Возникают “забытые” мелодии. Идут чудные номера - напевы, танцы, колыбельные, хоральные звучания и т.д. Небольшое сценическое действие, которое ненавязчиво, отдельными штрихами формирует целое, - есть и Ребе, который и молится, и зовет музыкантов, чтобы повеселиться... И с каждым номером зритель вспоминает то, что он, возможно, никогда не слышал и никогда не видел, но то, что заложено в нем генетически. Но вот, после неистового танца музыка звучит тише, тускнеет свет, артисты снова собираются в группу, какой она была в начале, все готово к тому, чтобы снова все забыть и застыть в недвижности. И вдруг душераздирающий вопль Ребе: «Нет!» И подхваченные этим воплем фигуры стряхивают готовое вот-вот наступить оцепенение и все увлекаются бешеным танцем.

Деятельность многих упоминаемых ниже учёных хорошо известна, и о них имеется более или менее обширная литература, поэтому во многих местах я ограничусь лишь ссылками на некоторые публикации и отдельными замечаниями.

В последний раз Т.Н. оказал мне помощь совершенно мистическим образом, сам об этом даже не подозревая. В 1990-м году я эмигрировал по еврейской линии в Германию. Мне впервые захотелось проявить в творчестве своё еврейство, которому, честно говоря, я раньше не придавал ни малейшего значения, и я стал искать тему. В библиотеке я нашёл неизвестный мне (так я думал поначалу) роман Л. Фейхтвангера «Еврейка из Толедо». Я вообще исторические романы этого автора не жалую, они мне представляются прямолинейными и схематичными. Думаю, что они привлекали нас когда-то возможностью хоть как-то пополнить свои знания по истории, почёрпнутые, в основном, из сталинских учебников. Но тут мною двигало любопытство: как же так? Почему я ничего не слышал раньше об этом романе? А в названии меня привлекла не только «Еврейка», но и, главным образом, «Толедо». В голове сразу завертелась одна из моих самых любимых хренниковских театральных песен на дивные слова П. Антокольского.

А это весна, точно весна, потому что небо голубенькое, как выцветшее, а ветки за окном голые. Ветер треплет эти голые ветки и несет по небу очень легкие и быстрые облака. Они очень быстро несутся и исчезают из виду, а я лежу навзничь в кровати у нас дома, форточка приоткрыт, и всё тот же легкий весенний ветерок слегка колышет легкую тюлевую занавеску, а на солнцепёке сейчас – я знаю – по растрескавшемуся тротуару снуют маленькие коричневые блестящие жучки, радуясь теплу, солнышку и апрелю, а я лежу, неподвижный, на кровати, под легким одеялком и остро понимаю, что умру – сейчас или потом, но непременно умру, а эти легкие неверные облака, и этот ласковый ветерок, и эти голые ветки, которые скоро будут зелеными, и даже те жучки на припеке – все это будет жить и будет жить вечно, всегда, а я – умру, сейчас или потом. И в этом заключена огромная и таинственная разница между мной и миром.

В сущности, перемена фамилии была весьма кстати. Дима замечал, что некоторые его четырёхлетние сверстники как-то странно реагируют на его фамилию «Вельковский»: безусловно, проявление детского антисемитизма. Может быть, в семьях этих детей плохо говорили о евреях. С фамилией «Гаранин» (и национальностью «русский» в паспорте!) проблемы сразу исчезли. Не было трудностей в школе и при поступлении в институт. Только очень редко на улице проходившие мимо особо опытные физиономисты задавали Диме неприятные вопросы.

Те, кого в литературе и в разговорах старших назывались «уличные мальчишки», в моём дворе выходили утром во двор и возвращались вечером. От нашего дома до знаменитого одесского пляжа Лонжерон было недалеко, и летом они обычно гурьбой, отправлялись «на море». Чуть влево от главного пляжа был участок берега, укреплённый железобетонными блоками. Мы почему-то называли его «массивом». Именно здесь купалась компания нашего двора. Это место имело ряд преимуществ: сразу от берега было глубоко и можно было прыгать в воду, преодолевая страх и демонстрируя свою удаль, не нужно было проталкиваться через частокол стоящих на мелководье теток и малышни, да и вода была чище. Почти ежедневная практика сделала из многих отличных пловцов. Плавали они «на размашку» - это кроль без погружения головы и «по-морскому» - брасс тоже без погружения головы. Меня учил мой старший брат, и к седьмому классу я мог проплывать несколько сот метров и нырять примерно на два метра. Старший брат в Одессе стал моим главным наставником. Многим умениям и мальчишеским доблестям я обязан ему.

Очерк

Когда песню «Журавли» запела вся страна, Бернеса уже не стало. Видимо предчувствуя свой уход, Марк Наумович даже собственную смерть сделал сюжетом песни («Настанет день, и с журавлиной стаей я поплыву в такой же сизой мгле…»). С первой и до последней песни Бернес брал слушателя в плен, с годами его выразительность возрастала и под конец кульминировала. На запись «Журавлей» он приехал уже неизлечимо больным. Обычно Бернес, неуёмный перфекционист, часами мучил себя и звукорежиссёра, но тут песня была настолько пронзительно близка ему, что он записал её с первого дубля. И под занавес Бернес – в который раз! – что называется «угадал» песню – она и сейчас популярна и любима. Вообще главной составляющей его успеха была фантастическая художническая интуиция. Как будто про него сказал В. Мейерхольд: «В искусстве гораздо важнее догадываться, чем знать».

Публикация под рубрикой "Мемуары"

Рамзистов амнистировали, Неймаер К.Ф. некоторое время работал у нас Техническим директором, а после него был назначен Кутский Н.М., тоже из этой же группы амнистированных. Вот с ним-то я и начала работать секретарём у Технического директора. В это время частыми гостями у Ижорцев стали члены Правительства: тт. С. Орджоникидзе, К.Е. Ворошилов, С.М. Киров; М.И.Калинин приезжал на завод для вручения правительственных наград Ижорцам за блюминг. Тов. Орджоникидзе был очень шумным и весёлым. Когда он приезжал, ещё снизу мы слышали его красивый голос и заразительный смех. Из встреч с ним помню два случая, о которых и расскажу.