* * *
Вечернее синее небо —
в последние дни сентября.
И гаснет, как свечка, заря…
Скажу по-старинке — зоря,
певучей душе на потребу.
Вечерней густой синевой
осеннее небо объято…
И желтой полоской заката,
но только уже без возврата,
сжимается жизнь за спиной.
А небо вечернее сине,
и вечностью дышит оно.
И в нем, словно в старом кино
(из детства, забытом давно),
вся жизнь мне привиделась ныне…
* * *
Осенний парк, осенний свет,
октябрь, круженье листопада…
И мне сейчас, на грусти лет,
другого времени не надо.
Остывший парк уходит в сон.
Прохлада. Тишь. Листвы шуршанье…
Янтарным сном заворожён,
огнём кленовым окружён,
лелею на сердце прощанье.
Игра цветастого костра…
Берёз оранжевые свечи…
Прощанья светлая пора.
А значит, будет сладость встречи…
И мне сейчас на грусти лет
другого времени не надо.
Осенний парк, осенний свет…
Октябрь. Шуршанье листопада…
«ТОМАГАВКИ»
Вот опять европейские шавки
свой излюбленный лай завели…
Скоро к нам полетят «Томагавки»
с украинской родимой земли.
Полетят быстрокрыло, «низэнько».
Может быть, залетят далеко…
Как привет от Тараса Шевченко
иль презент от Ивана Франко.
Мы их русской землей наделили,
мы хохлам помогли уберечь —
и взлелеяли, и осветлили —
хуторянскую тёмную речь.
Русь крестил за былыми веками
Красно Солнышко, киевский князь…
Мы вскормили своими руками
самостийно-глумливую мразь.
Мы легко хуторским голодранцам
всех предательств простили вину…
Мы позволили выжить германцам,
мы полякам вернули страну.
Но опять европейские шавки
свой озлобленный вой развели.
К нам за это за всё «Томагавки»
полетят с «нэзалэжной» земли.
ТОТ МИР
«Мой милый, что тебе я сделала?!»
Марина Цветаева
Мерцанье нашего тепла
затмилось невозможной небылью.
…Ты молча, не взглянув, прошла,
как будто ничего и не было…
Наш прошлый свет неповторим.
Жизнь без него как омертвелая.
И стал бы этот мир другим,
когда б ты этого не сделала.
Тепла былого не вернуть.
Словами сердца не разжалобить.
Но ничего перечеркнуть
нельзя бескровно и безжалостно.
Нельзя те годы сжечь дотла.
В них бытие не стало небытью.
Ты мимо наших клятв прошла,
как будто их на свете не было.
Во мне тот мир не умерщвлён,
и ты над ним — как чайка белая.
О, боль мужская всех времён:
«Мой свет, зачем ты это сделала?!»
* * *
Дождевые тучи над Москвой.
Сквер усыпан чёрною листвой.
Сбросил этот год свою листву.
И почти прошёл. Но я живу.
Серый цвет и слякоть на дворе.
И в моем бесцветном ноябре
я еще дышу, еще хожу
и волненьем сердце тормошу.
И звоню знакомой, говоря:
«Доживем давай до января,
до морозных дней голубизны.
Ну а там недолго до весны.
И, глядишь, увидим я и ты
в нашем сквере первые цветы…»
ЭТОТ ДЕНЬ
Это знаковый день в природе.
Ждешь, как чуда, его не зря…
Ах, как жаль мне, когда проходит
день тринадцатое ноября!
Что-то есть в этом дне такое,
не сравнимое с днём другим…
И небесное, и земное
им связалось узлом тугим
в сердце хрупком и даже стало
хоть каким-то щитом от бед…
В этот день становлюсь я старше
всех своих пережитых лет.
И молюсь я, чтоб свет пролился
чуть подольше на мир земной,
чтоб на час этот день продлился
и побыл бы еще со мной…
Но свершается сдвиг в природе,
землю инеем серебря…
И в мгновенье, как жизнь, проходит
день тринадцатое ноября...
* * *
Метет метель на новый год,
моих печалей и невзгод
несметный рой — в былом пути —
стремясь бесследно замести.
Я с ними жил, они прошли
сквозь сердце, где снега мели,
сквозь золотой огонь души,
прошли, сколь память ни глуши…
И вот их больше нет со мной —
ушли в холодный мир иной.
И где-то бродят без меня
в беззвучных поисках огня.
Метет метель… И новый год
в холодный снежный мир уйдет
и унесёт во тьму с собой
всех дум моих печальный рой…
* * *
Ну что ж, дожил до января,
и даже, честно говоря,
уже почуял дух весны,
как дуновенье новизны
в сверканье снега поутру,
в плесканье флага на ветру,
в кричащей радости игры
объятой снегом детворы.
И вот, дожив до января,
на день короткий несмотря,
дышу надеждой на апрель,
на звон синичий, на капель,
на ранний, теплый луч в окне,
чтоб не угасла жизнь во мне,
и эта долгая зима
чтоб не свела меня с ума…
ЧАСЫ
Жизнь промчалась,
как сон студента.
Побелели мои усы.
А у нашего президента
всё на правой руке часы…
Неустанна войны секира.
Всё безлюдней наш Русский дом.
Да, конечно, хотелось бы мира.
Но надолго ли мир с врагом?
Жизнь земная течёт под Богом.
Ну а многим ли нужен Бог?
И выходит кому-то боком
жизни этой короткий срок…
Все счастливого ждут момента…
А удача — как след лисы…
И на правой руке часы
у премьера и президента…
* * *
Январь остался позади,
хоть снег поскрипывает хрустко.
Но странный ток шумит в груди —
и радостно, и тут же грустно.
Уйдет метели кутерьма
и ветра зябкое дыханье…
Но всё ж — уходит не зима,
уходит жизни колыханье.
Холодных дней унылый бег
мы переносим, словно бремя.
…Вернутся в мир мороз и снег.
Но где ты будешь в это время?..
ГОРЬКИЕ ПЕСНИ
Коптеры вьются кругами.
Гибнут России сыны.
Грезит о мире с врагами
каждый предатель страны.
Годы окопного ада
вынесли наши бойцы.
Море веселья — эстрада.
Звёзды экрана — певцы.
Реками крови и пота
снова страна спасена.
Скоро всё та же мерзота
выйдет на свет из гайна.
Сложены горькие песни
в память погибших друзей.
А на экране, хоть тресни, —
прежний одесский елей.
«Маздой» мигрант управляет,
с наглой ухмылкой глядит…
Орден на грудь прикрепляет
русский — без ног — инвалид…
ЮНЫЙ ОГОНЬ
Никакая февральская вьюга
не остудит в душе те года.
Мы когда-то любили друг друга,
и казалось — уже навсегда.
Нас свела подмосковная школа,
нашу тайну надолго сокрыв…
А в открытом окне радиола
изливала бессонный мотив…
Был уже для тебя неминуем
всех подруг удивлённый укор…
Запалённый твоим поцелуем,
тот огонь не угас до сих пор.
И в армейские годы разлуки
долетали в сибирскую даль
той манящей мелодии звуки,
согревая в январь и февраль.
Это было в истаявшем веке.
Мне глаза прикрывает ладонь…
Жизнь не гаснет, пока в человеке
всё струится тот юный огонь.
Мы когда-то любили друг друга…
И на пройденных лет рубеже
ледяная февральская вьюга
тот огонь не задула в душе...
* * *
Вот и эта зима прожита,
вот и эта взята высота
на пути к запредельному свету…
Позади проливные снега,
и февральских заносов пурга,
и бредущая горечь по следу.
Первый мартовский день растопил
горький снег, что я сердцем испил
до краёв за мертвящую зиму.
Жизнь еще не иссякла в груди.
И нахлынет еще — подожди —
то, что грезилось невозвратимо…
Запах трав и небес бирюза,
птичий гомон, ночная гроза —
всё опять, как и прежде, вернётся…
И в оттаявшем сердце моем,
зимним, долгим объятое сном,
неизбывное чувство проснётся…
