Р. Р.
Ругать Россию модно —
дозволено в верхах!
…На сцену выйдет морда
и роется в грехах.
Тот стихотворец светский
сегодня кроет Русь,
кричит, что он — советский!
Не русский! Ну и… пусть.
Не всякий может — сыном
остаться в пляске дней.
За что же он — Россию?
За то, что дышит в ней?
Для нас Россия — это
как в сердце — жизни гул.
Кто из больших поэтов
хоть раз её лягнул?
Державин, Пушкин, Тютчев?
Есенин или Блок?
Лишь — борзописцы сучьи,
что лают под шумок.
Они земли не делят
на гнёзда… Шар, и — ша!
Но даже в бренном теле
есть мясо — и душа,
седалище и очи,
слеза и пот… Не счесть.
И хочешь иль не хочешь,
но и Россия — есть!
Пусть — в обновленье, в ломке,
но Русь — как свет в заре!
И что ей те болонки,
что лают при дворе?!
***
Любить себя способен всякий,
А кто не любит — тот урод...
Вот и Россия не иссякнет,
Пока в ней есть «дурной» народ.
Народ — уродец бескорыстный,
Жар сердца сливший на алтарь
Отечества... В движеньях быстрый,
И в мыслях истовый, как встарь!
Вот он спешит по бездорожью,
В глазах нескучных — синь и зной.
И пахнет чудик спелой рожью,
А не сивухой затяжной.
КРЕСТЬЯНСКИЕ ДЕТИ
Так повелось на свете,
впиталось с молоком:
«здоровкаются» дети
с прохожим чужаком.
Пострел обронит слово,
в глазах притушит свет
и весь замрёт сурово:
ждёт на привет — ответ.
Весь в цыпках-царапушках,
озяб наверняка;
тесна его избушка,
улыбка — широка!
И хочется, и нужно
за тот привет — не жаль! —
отдать ему всю душу,
взять — всю его печаль.
ЗИМНИЕ ПТИЦЫ
На белых деревьях они, как плоды,
их гложет крещенский мороз…
Ни корочки хлебной, ни капли воды, —
лишь медной луны купорос.
Вороны, воробышки, искры синиц,
алеют в снегу снегири…
Терпение наше, терпение птиц —
кристаллы и пузыри.
Едва подморозит — мы мечем и рвем,
холодной бежим новизны.
А зимние птицы на древе своем
и тверди, и небу — верны!
***
На дворе играют дети
в ту прошедшую войну.
Чью-то бабушку в берете
клонит медленно ко сну.
Дети в небо бьют из пушек,
дети с воздуха бомбят, —
много сделали игрушек
папы-мамы для ребят.
Поливает двор машина.
Дяди бьются в домино...
Дети станут все большими,
сходят вечером в кино.
У детей родятся дети,
будет больше их вдвойне.
...А у бабушки в берете
дети там... На той войне.
ЛУЧШИЕ ЛЮДИ
На заборе, не при деле,
на осеннем ветерке
люди лучшие висели —
от плохих невдалеке.
Фотографии поникли,
пробрала их, с ветром, дрожь.
И серьёзные те лики
поливал осенний дождь.
А в квартирах в это время
люди худшие, в тепле,
потребляли чай с вареньем...
Словом, жили на земле.
А меж тем и этим братством,
сам не свой, стоял поэт...
И решал: куда податься?
Середины-то ведь нет!
***
Обзавестись котомкой
и лапти сочинить,
и сделать тонкой-звонкой
остатней жизни нить.
Сухой, но твёрдый посох
запечатлеть в руке
и хлеб насущный постный
взять в голубом ларьке.
И двинуть — не дорогой,
а тощенькой тропой —
туда, навстречу Богу,
простясь с самим собой…
ОДНОНОГАЯ ГОЛУБКА
Лютой жизни мясорубка,
круговерть и канитель!
Одноногая голубка
опустилась на панель.
На краю панели — корка,
а над коркой — голубок.
Охраняет корку зорко.
А голубка - скок-поскок!
Голубок задрал головку,
принял позу… А затем
стало вдруг ему… неловко.
Да и нам, смотрящим, — всем.
***
Прощается женщина с мужем.
Идет, как по небу, по лужам.
Трепещет пальто ее — тряпка,
и скверно ей, верно, и зябко.
Мужчина ж в пучине вагона
нарезал колбас и бекона,
налил половину стакана
и выпил с лицом истукана.
А женщина тащится к дому —
к немому, глухому, пустому…
А муж ее, скомкав салфетку,
спокойно глядит на соседку.
***
На лихой тачанке
я не колесил.
Не горел я в танке,
ромбы не носил,
не взлетал в ракете
утром, по росе...
Просто... жил на свете,
мучился, как все.
