Тане И. с благодарностью.
Так что ж там ангелы поют,
такими злыми голосами?
Владимир Высоцкий
1.
В ту первую майскую пятницу в городе Елисейске, когда-то бывшим признанным центром всей огромной Сибирской губернии, мерно и торжественно падал снег. Однако, это никого здесь не удивило – нормально. Бывали метели и в июне.
Если вдруг остановиться, закрыть глаза и помолчать, то можно услышать шелест падающих снежинок. В этот момент человеку легко впасть в состояние, когда можно ясно узреть истину или вдруг ощутить в душе гнетущее чувство вины за свою причастность к злу, творимому в этом мире. И потом, неожиданно услышав тишину, открыть глаза и обнаружить, что уже стемнело и снег больше не идёт.
Среди ночи на площадку городского мемориального комплекса пришёл человек. Поскрипывая снежком, высокий мужчина сосредоточенно вытоптал в центре площадки восемь больших букв, из которых сложились слова «НЕТ ВОЙНЕ».
Из нижней перекладины буквы «Е» человек прыгнул вперёд, натоптал точку, а потом, еще раз прыгнув, вывел вертикаль восклицательного знака и сразу же направился к памятнику. Он знал, что, если сейчас остановится хотя бы на мгновение, то уже никогда не сможет исполнить задуманное.
Бронзового солдата-освободителя в заснеженной шинели и с автоматом в руке окружали металлические плиты, на которых городские власти отлили фамилии павших и пропавших в Отечественной войне жителей города. В непраздничные дни никто не следил за тем, чтобы в гранитной звезде, замыкавшей неполный круг, горел «вечный огонь» – его загасил буран, случившийся ещё на Сретенье.
Ночь темна. Ни луны, ни звёзд, лишь строй фонарей горит бусинами на бывшей Большой, а ныне улице Ленина, проходящей рядом. Мужчина снял куртку и положил её рядом с рюкзаком на пьедестал к ногам бронзовой фигуры, затем открыл рюкзак и достал белую канистру. Сев спиной к постаменту, он открыл канистру, отбросил в снег крышку, двумя руками поднял её вверх и вылил всё содержимое на себя. Чиркнула зажигалка, и человек вспыхнул сразу весь. Целиком.
Огненный факел отразился в чёрных окнах Воеводского дома, где уже давно поселился собес, справа от памятника. Жуткий вопль разорвал в клочья тишину ночи; он упал с горы вниз, эхо его растаяло надо льдом Мельничного ручья и тогда во дворах «дач» за ручьём страшно взлаяли собаки, едва успокоившиеся перед рассветом.
В утренних сумерках обгоревшее тело и вытоптанные в снегу буквы обнаружил случайный прохожий. Он позвонил в полицию и дождался патрульной машины.
В ту же пятницу вечером плотная сытая туча загнала солнечный диск за горизонт и в наступившей темноте обрушилась на землю мощным ливнем. Под этот приятный шум киевляне заснули и увидели первые сны, а глубокой ночью в город вошла hanagasumi, то есть «цветущая мгла». Этим словом всего из двух иероглифов далёкие мудрые японцы описывают «цветущее множество деревьев». В ночной тишине комендантского часа лопались крошечные бутоны и раскрывались нежно-розовые и снежно-белые цветки японской вишни, сакуры, сплошь покрывая серый шёлк голых ветвей и знаменуя собою окончательный приход весны.
Новое начало после долгой зимы, момент красоты жизни и смерти.
Во сне Ася увидела боль, что прилетела в её сердце. Она заплакала в голос и проснулась. Ася полежала на боку, прислушиваясь к себе, прочла в уме Иисусову молитву и открыла глаза. Ночь. Ещё темно и тихо. Сердце болело, но страх понемногу уходил. Тогда она решилась сесть, включила ночник и взяла со столика телефон: «Киев цифровой» не показывал воздушной тревоги.
Такса Кай стоял возле кровати, глядя на хозяйку своими вечно трагическими очами.
– Всё хорошо, – сказала Ася себе и собаке, – сейчас накапаю тридцать капель и опять лягу. – Она встала.
Однако, снова уснуть ей не удалось. Она терпеливо размышляла ни о чём, но и этот, всегда идеально действовавший, приём не помог. Болезненное, тоскливое чувство утраты не покидало её. Из ушедшего сна она вспомнила только свой громкий плач – но не его причину.
Рассвело. Тогда – душ, завтрак и гулять с Каем.
Распахнув наружу дверь подъезда, Ася замерла и прошептала:
– О, божечки!
В сквере перед голубым зданием театра имени Франкó низкие солнечные лучи высветили полукружие цветущих деревьев, а под ними, в этой розовой мгле на скамейке сидел, ухмыляясь, бронзовый человек в кепочке. И бронзовая такса у его ног тоже улыбалась. Ася стояла, не двигаясь, Кай не тащил её наружу, словно и он впал в hanami – любование цветущей сакурой.
– О, божечки! – повторила женщина.
На площади никого не было в этот ранний час. Ася подошла к сакурам и подняла руку так, чтобы холодный розовый пух лёг на ладонь. Своим дыханием она шевельнула и согрела цветки, вписывая себя в призрачный свет, окружавший деревья.
В былые времена, когда народный артист Николай Фёдорович Яковченко выходил на сцену этого театра, люди аплодировали и счастливо смеялись ещё до того, как он произносил первые слова роли. Артист спокойно ждал, пока зал стихнет, кланялся публике и только тогда обращался к партнёру. Асе повезло: будучи студенткой художественного института, она успела увидеть его на сцене. Давали «Платона Кречета».
– Вот и мы с Фанфаняй, – обычно извещал всех живший неподалёку Яковченко и садился на свою обычную скамейку под липами. Сакуры здесь появились совсем недавно – даже относительно срока человеческой жизни.
В греческом языке сохранились шесть слов, означающих любовь. Слово «Ксения» разумеет любовь к незнакомцам и радушие к путешественникам, и ещё: Агапи, Филия, Сторге, Филавтия, и Эрос. Родители назвали дочку Ксенией, но так получилось, что все звали её Асей.
Фонтан в чугунной чаше ещё не включили после зимы. Пара молодых ворон купалась там в луже, оставшейся после вчерашнего дождя, крича и выпихивая друг друга из воды. Ася села рядом с памятником. Скульптор сделал фигуру актёра несколько больше человеческого роста, поэтому плотная, склонная до войны к полноте, Ася выглядела рядом с ним совсем девочкой, да и Кай смотрелся щенком рядом со знаменитым сородичем.
Восьмисотый день полномасштабки.
– Иаков, – вдруг возникло в ней или не в ней, а в утреннем пространстве вокруг неё. Она ничего не услышала, не увидела – а как бы узнала: Иаков. От неожиданности Ася встала.
– Что Иаков?
– Иаков борется с ангелом.
Ася оглянулась – безлюдье выглядело вполне одушевлённым без всякого усилия воображения. Она подождала немного, хотя по опыту уже знала, что продолжение «оттуда» не прилетит.
В апреле 22-го года, когда открылась Буча, ей привиделась молодая мама – она ничего не говорила, а просто смотрела на дочь из темноты. Ася помнила её взгляд всё время работы с батиком, который сейчас висит под названием «Тишина» в центре её выставки в галерее «Патмос». И вовсе это не Офелия, как её окрестила куратор выставки Светлана, и не мама, там даже лицо лежащей барышни не полностью проработано. Ася работала с этой «Тишиной» почти весь первый год войны, а почему? зачем? она даже самой себе не могла объяснить, потому что вообще словами ничего объяснить невозможно.
Она позвала Кая и пошла в дом.
– Для гобелена «Иаков» не годится, – поняла она, поднимаясь по лестнице. Для витража возможно…
«Бытие», глава 32.
«И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари; и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал (ему): отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков. И сказал (ему): отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом и человеков одолевать будешь. Спросил и Иаков, говоря: скажи (мне) имя Твое. И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени Моем? (оно чудно). И благословил его там».
Ася посидела какое-то время, закрыв глаза, но увидела только темноту ночи, а в ней костры и факелы.
– При чём здесь взошедшая заря? – подумалось ей. – И вообще, зачем мне это сейчас? Я запарилась с этими батиками.
Она открыла глаза и увидела Кая, стоявшего возле пустой миски.
– Господи, боже мой! Да я же совсем забыла про тебя, маленький.
Эту библию Асе подарил отец Иона после её крещения во Флоровской женской обители. Крестилась Ася двенадцати лет, сама, без разрешения родителей. Год она вместе с подружкой Ганкой упорно ходила на службы в храм, пока батюшка не согласился их покрестить. А все свои религиозные познания девочка обрела вовсе не от бабушки, которая раза три брала её с собой в церковь, а из книги «Спутник атеиста», валявшейся в доме, и воскресных проповедей отца Ионы. Путь к вере у каждого свой и почти всегда непредсказуемый. В начале – радостный, позднее страдный.
Бабушка и дед Ксении пришли в Киев из села ещё в гражданскую войну и привели с собой на верёвке рыжую корову. Они сняли помещение для жизни на Андреевском спуске, Лиску на ночь привязали за ногу к кровати, а утром нашли только верёвку. Малограмотная, гренадерского роста, с медвежьей походкой, бабушка Феодора оказалась весьма деловитой. В семье шёпотом рассказывали о проданном в селе собственном млыне – ясное дело, что в городе они появились не с пустыми руками. Постепенно на спуске, ближе к Подолу, она создала целое хозяйство и на доходы от него и других её предприятий сумела дать высшее образование всем пятерым детям. Во вторую войну Дора наладилась варить мыло и в этом деле тоже преуспела.
Увеличенный портрет Асиной мамы, «совершенно невозможной», как говорили в Киеве, красавицы, фотограф Бердичевский выставил в качестве рекламы в окне своего ателье на Ярославом валу. На фото ведущий киевский рентгенолог Софья Назаровна в пальто и шляпе из каракульчи, в качестве воротника белая норка, а на шляпе пух страуса.
Пальто донашивала Ася, а мамина красота ушла к младшей сестре Ляльке, бедовой раззяве и ябеде. Но любимой. Именно она, после тщательного обследования в клинике, и вынесла Асе приговор.
– Ты понимаешь, я такое вижу всего второй раз за всю свою практику. По моей части, как офтальмолога, у тебя всё в пределах возраста: оба хрусталика чистые, явной опасности глаукомы нет. Диабета у тебя тоже нет. Но в левом глазу что-то происходит с сосудами внутри глаза, а мы пока не можем увидеть, что именно. И я боюсь, Ксю, что ты этим глазом лучше видеть уже не будешь.
– А хуже?
Лялька пожала плечами.
– Не знаю.
– Спасибо, профессор, – ответила, помолчав, Ася.
– Не за что. Ты какой глаз прищуриваешь, когда целишься?
– В кого целюсь?
– Ни в кого, – засмеялась сестра, – ну, в тире, например.
– Не знаю. А что? – Ася сощурила по очереди оба глаза. – Наверное, как раз левый.
– То есть он не доминантный, а ведомый. Чудно. А скажи, в твоей работе что-то изменилось или нет? Рисунок мог стать чуть острее, чуть жёстче. Ты ничего не заметила?
– Нет. Как я могу сама это заметить? Но я уже с зимы не пользуюсь метро, мне кажется, что я повалюсь, как дура, на эскалаторе. Боюсь, понимаешь?
– На спуске?
– Сначала только на спуске, а потом и то, и другое.
– Но это не только глаз, а и психика.
Ася помолчала.
– Возможно. Я тут ехала в маршрутке – после того жуткого их удара по Одессе, в среду – и слышу впереди женщину, молодую: «Пусть бы уж они по нам стреляли, у нас тут пэтриоты, есть чем отбиваться».
– Вот и то, – улыбнулась младшая и встала. – Киев. Извини, Ксю, у меня через полчаса операция.
Именно Ася-Ксю с самого раннего детства собиралась «лечить» или «учить». Да вышло иначе. Всё в нашей жизни происходит внезапно и стремительно, подобно цветущей вишне.
Ася сидела в саду, окружавшем здание клиники, под старой, долгорукой акацией и тщательно рассматривала мир левым глазом. Она видела окружающее пространство немного туманным и сплошь покрытым мелкими трещинками, ровно так, как она это делала на своих батиках. Но! Эти трещины жили, они появлялись и исчезали, меняя глубину окраса в зависимости от того, как на них падало солнце или тень шевелящейся листвы. Красота, совершенно недостижимая…
– Прозрение, – сказала Ася самой себе и повторила вслух: – Прозрение. Про зрение. Просвет. Про свет. Пропорции…
Эти её упражнения прервал звонок телефона.
– Асёныш, – услышала она голос Ганны, – ты в порядке? Я набираю тебя уже третий раз.
– Да. Извини, пожалуйста.
– А что у тебя такое с голосом?
– Карасик, у меня «что» не с голосом, а с глазом.
Ася пересказала подруге диагноз Ляльки.
– Понятно, – сразу же ответила Ганна. – У нас отключили воду. Ты погуляй пока, я очень быстро разберусь и позвоню. Цьом-бом.
Ася вышла из сада и пошла по Киеву наугад, никуда особенно не прицеливаясь. Сирена тревоги полоснула по городу, остановив весь наземный транспорт. Люди вышли и пошли вместе с Асей.
С прошлой осени подруга Ганка начала носить шейные платки.
– Не бери в голову, радость моя, – сказала она мужу Гене по фамилии Карась. – Всему приходит свой срок. Стоять!
Она подошла к мужу.
– Улыбаемся. Гурзуф: фото с Карасиком.
Ганна сделала селфи.
– Чудно!
Давным-давно в Гурзуфе по вечерней набережной ходил среди отдыхающих хлопчик с мелким крокодилом на руках и предлагал сделать «фото с карасиком». Челюсти несчастной рептилии стягивал ремешок.
За полгода Ганна собрала коллекцию красивых платков и шарфиков. Сегодня она выбрала нейтральный: чёрный фон и по нему белые «огурцы».
Подруги встретились возле метро на Подоле.
– Однако! – отметила Ася высоту разреза на платье Ганки.
– Отож!
Они прошли мимо томящегося в защитном коробе бродячего философа к Контрактовой площади. Там уныло поблёскивали кабинки колеса обозрения.
– С одной заполненной кабинкой они не катают, – сказала Ганна.
– Прокатимся в разных? – отозвалась Ася. –Там везде кондишн.
Женщины засмеялись.
Найти кафе для «спокойно посидеть» – задача в Киеве не из простых. Наконец, Ася решила:
– Давай в «Мираками». Сегодня у нас японская кухня.
Удобные плетёные кресла с крохотными подушечками в шёлковых наволочках стояли прямо на улице.
– Я недавно прочла в фейсбуке пост одной женщины. – Они добрались до кофе и Ганна закурила. – Помладше нас с тобой. Похоже, что она психиатр и живёт где-то в Европе. Она вводит термин: «лишение невинности».
– В психологии?
– Да. Лишение невинности души. Той, которая не позволяет нам спокойно смотреть на насильственную смерть. Которая заставляет ужасаться независимо от того, в каком именно окопе оказался погибший. Она считает, что некоторую внутреннюю черту человек может пересечь только единожды. И обратной дороги у него не будет.
– Так и есть, – согласилась Ася.
Ганна раздавила в пепельнице окурок.
– Она пишет, что много плакала в первые полгода войны. Она видела происходящее профессионально и понимала, что очень многие люди – по обе стороны, да? – постепенно переходят эту внутреннюю черту. Об этом она плакала.
Ветер хлопал над ними полотнищем большого зонта. Они помолчали.
– Жестокость такая штука, которую не возьмёшь в руки, – заговорила Ася. – Потому что жестокость, как, кстати, и любовь, тоже в глазах смотрящего.
– Да. Она пишет, что вдруг поняла, что рано или поздно это произойдёт и с ней тоже. И в какой-то момент ей стало ясно, что выход только один: «Я закрыла дверь на вход внутрь себя. Я зачерствела. Мне больше не снятся тонущие собаки и кошки после взрыва Каховской ГЭС».
– И она горюет по своей утраченной невинности... – усмехнулась Ася.
– Да. «Мне всё ещё больно, – пишет она, – но уже не страшно». Ты что – тоже её читала?
– Нет. Но это же очевидно.
Ася сдвинула на глаза тёмные очки. Они опять помолчали.
– Пожалуйста, послушай меня, Ася! Мне кажется, что в твоих работах появилась какая-то мистика, которой раньше не было. И это, знаешь, как-то очень цепляет. Такая необъяснимая магия, что ли.
– Ганнусик, успокойся. Утешать меня не надо: ничего особо страшного ещё не случилось. Тебе давно это кажется?
– Ну, где-то начиная с «Арбалетчиц».
– Я поняла. Перекрестись. – Ася встала. – Идём, я уже заплатила. Между прочим, Мираками – это просто японская фамилия.
Они не спеша поднялись по улице гетмана Сагайдачного, а фуникулёр также не спеша поднял их к Михайловскому монастырю. Вокруг яблонь в монастырском саду лежали кольца белых лепестков. Ганна сняла платок с шеи и повязала на голову, Ася достала косынку из рюкзачка. Так они вошли в прохладную полутьму трапезного храма апостола Иоанна Богослова, где священник и четверо иноков в чёрном тихо пели повечерие. Каждая помолилась о своём и о своих. Вместе они вышли наружу и сели на лавку возле белой стены трапезной. Суровый бронзовый апостол Андрей высился прямо перед ними. Вечер, не торопясь, входил в город.
– В начале полномасштабки я ходила в церковь чуть не каждый вечер. И мой Гена, не то, чтобы посмеялся надо мной, а просто однажды сказал: «Война будет долгой, потому что для кого-то это отличный бизнес».
Ася вздохнула.
– Ты помнишь разбойника Андрея, которого мы когда-то чудом спасли от тюрьмы? – спросила она.
– Да. Ещё бы!
– Он сейчас там же, где мой Гриша, но Андрей не «дронарь»,[1] как сын, а парамедик, дьякон, готовится к священству. И я спросила его: «Легче ли глубоко верующему человеку принимать смерть побратимов?» Он ответил, не задумываясь: «Нет. Не легче. Нет, легче не бывает». Ты знаешь, мне кажется, что это одна из самых важных фраз, что я слышала о войне: «Легче не бывает». Не становится легче ни от веры, ни от безверия, ни от нашего опыта войны. «Просто со временем у тебя появляется всё больше людей по ту сторону, – сказал он. – И ты продолжаешь с ними говорить».
Они вышли из монастыря на площадь, обезображенную присутствием сгоревшей вражеской техники. Седой человек в светлой шляпе не спеша вращал ручку колёсной лиры и что-то тихо напевал. Ганна положила полтинник в открытый пакет на скамье рядом с ним.
На Майдане подруги обнялись. Одна пошла в метро, а вторая пешочком наверх, в свои Липки.
Ася вышла гулять с Каем, когда на площади уже зажглись редкие фонари. Цветущие сакуры светились в темноте!
Иаков, Иаков…. Вот и то.
2.
Одноэтажный домик расселили ещё до войны, да и забыли о нём. Белый бусик спустился с Ярославова вала по Стрелецкой как раз к нему. Ася вышла из кабины, чтобы открыть ворота во двор.
– Це Шевченко? – спросил пожилой водитель, когда она вернулась.
На стене дома между пыльными, зарешёченными окнами кто-то нанёс трафаретом портрет лобастого молодого мужчины с бородкой и рядом надпись:
І МЕРТВИМ
І ЖИВИМ
І НЕНАРОДЖЕНИМ
Квадрат QR-кода виднелся в углу внизу.
Ася засмеялась.
– І смеркає, і світає, день божий минає, і знову люд потомлений, і все спочиває, – прочитал вслух водитель.[2]
Автобус въехал в ворота и остановился перед одноэтажным флигелем во дворе. Два не вполне вменяемых «красавца» расположились повечерять на крыльце флигеля. Они тут же встали, вежливо поздоровались с Асей и скрылись под деревьями в глубине двора.
– Прийшов липень до хати – нема коли спочивати,[3] – сообщил словоохотливый дядька.
Он помог Асе занести в мастерскую батики с выставки в «Патмосе» и уехал.
Роскошные, яростные тучи носились по сияющему небу, грозя городу бурей и потопом. Перед тем, как уйти домой, Ася на своей клумбе под окнами мастёры подвязала к колышкам стебли лилий с крупными жёлтыми цветами. Туфельки тычинок цвета жжёной умбры качались внутри.
Звонок.
– Мама… – услышала она в трубке. – Мамуся, привет! Как ты?
К визиту корреспондентки из журнала «Антиквар» Ася расставила привезённые вчера батики вдоль стен обеих комнат мастерской. Журналистка Оля любила крепкий кофе – одну ложечку сахара, пожалуйста, – и умела слушать.
– Меня тогда причислили к монументальному цеху, и мы придумали создать внутри него гобеленовый цех. Потому что гобелены делали бабки в Решетиловке… грубо, на своём уровне. Как шпалеры, они не умели делать. Мы, художники, смотрели шпалеры четырнадцатого, пятнадцатого веков, и более поздние. Разные. Мы заказали станки, стали получать заказы от государства на гобелены и сами их ткали. Я не училась этому, нас обучил один художник, который учился в Москве… По ткачеству. И мы сами натягивали основу, что-нибудь ткали и это было восхитительно. Потому что это очень, очень интересно... И красиво, – Ася улыбалась. – И да, это были очень хорошие заказы и хорошие деньги. Мы даже набирали девчат, кто был без работы, обучали их, и они тоже ткали с нами. А потом началась перестройка – и всё накрылось!
– Минутку, – гостья взяла в руки диктофон и проверила запись. – Ок. Вы знаете, странная вещь, но эти затянутые плёнкой окна в мастерской придают Вашим работам какую-то неожиданную силу.
– Ну, не знаю, – пожала плечами Ася. – Это с зимы ещё.
– Можем продолжить?
– Да. Что касается батиков, то это смешная история. В декрете я расписывала гавайские рубашки.
– Ничего себе…
– А что? Я сидела в декрете, заказов не было. Ещё я писала разные картинки маслом для себя. Гобеленовые мотивы. Я покажу потом. Когда я родила сына, я поняла, что работать маслом в квартире нельзя. Мои подружки все уже давно порожали, и они отдали мне свои пелёнки, ну, пелёнки своих детей, уже пользованные. Это примерно метр на метр размером. Время было стрёмное, ничего в продаже не было. Ну, я их пользовала, а потом как-то неудобно стало просто их выбрасывать или использовать как тряпки. И тогда я сделала на пелёнке свой первый батик. Святого Георгия. Продала…
– Извините. А как Вы назвали сына?
– Григорий, – Ася засмеялась. – Нет, ну я же сначала его назвала… Я купила на Сенном рынке ещё пелёнок, такие тоже бэу. И тоже их использовала под батики. А их тогда очень покупали иностранцы. Ну и наши, конечно. Потому что религиозная тематика, а мне это было по душе. А потом я подумала, что можно же просто купить батист в магазине. Пошла, не сразу, но нашла батист. И это было прекрасно, чистый, белый, звонкий. И я это делала. Потом закончилась перестройка и пришло уже совершенно другое время. Я рассталась с мужем. И мне захотелось совершенно другой картины мира. И делать совсем другие работы. Мне хотелось райского сада, хотелось радости, счастья… Какого-то естественного счастья, красоты. Не выживать, как сегодня, а совсем другого. Вот и всё. И я начала делать серию, которую Вы видели на выставке.
– Чудесная история, – засмеялась Оля. – Я выйду покурить.
Два старых венских стула стояли на крыльце. В высоком здании справа окна первых этажей сплошь забиты фанерой или ДСП.
– С той стороны взрывная волна пришла, – показала рукой Ася.
– Там у Вас на батике такая же роскошная лилия, как эта, только белая…
– Я заново вскопала клумбу под цветы весной двадцать второго, – пояснила Ася. – Соседи тоже, но они посадили на своей редиску раннюю, бурачок-чесночок, цибулю. Тут у нас вообще такой отдельный мир.
– Понимаете, Ваши работы совершенно выпадают из времени. И меня это волнует. Это как будто подробное исследование невидимых связей между телом, природой и архетипом, то есть ситуация, когда мы возвращаемся к своей природе и внутренней цельности. К тому, что вечно. Я думаю, что сейчас это особенно важно.
Женщины вернулись в мастерскую. Ася зашла в кладовку и вынесла батик.
– Вот сохранился из старых. Ангел. Он ещё почти без кракелюр.
– Не очень-то он у Вас ласковый.
– Ну, вот такой, да. Строгий. Кофе?
– С удовольствием, – отозвалась гостья.
Она остановилась перед батиком «Тишина».
– Вот перед нами лежит женщина, – медленно заговорила журналистка, – в белом платье, за ней виден тёмно-розовый шарф или шаль. Она лежит как будто на берегу реки, над ней растительность ветвится какая-то. И всё это так мягко, словно за тонкой пеленой. И не это главное, потому что на переднем плане вдоль неё лежат, вот, понимаете, лежат! срезанные три белоснежных цветка лилии на одном стебле. Рядом рука барышни с зажатым в ней письмом, какие-то военные атрибуты, похожие на латы то ли её, то ли кто-то там был и оставил. Копьё поломанное, и заяц дрожит в самом углу. И всё в кракелюрах-трещинах. И всё – удивительная загадка.
– Оооо! Сейчас всё объясню, – засмеялась Ася. –Куратор выставки мне сказала, что сверху, вот здесь, где такие растения – это просто ушедшие жизни. А вода – это как бы нескончаемость жизни – это второй слой. Я-то, глупая, просто делала свою историю, а она там такого наувидела – не пересказать! Вот трещины – это да! Заломы. Идёмте, кофе стынет.
– А что в её письме Вы знаете?
– Знаю. Но не скажу.
Они сели за стол.
– Чтобы трещины хорошие были, – продолжила Ася, – нужно, чтобы воск, которым покрыта вся работа, был твёрдым. И я не просто комкаю ткань… Обычно все кладут в корыто с краской. Ну, потрескали и кладут в корыто с краской. Я тоже делаю трещины, комкаю, но делаю по форме. Вот если мне надо объём сделать – я делаю по объёму, как я рисовала, если мне надо складку потрескать, я делаю по форме складок трещины. Это всё делается руками, – показала она. – Потом покрываю эти трещины краской анилиновой. И краситель жидкий заходит в эти трещины. Он их окрашивает. А то, что под воском, без трещин – оно остаётся таким, как было. И это самое ответственное – наделать эти трещины. Потому что я делаю их не одним цветом, а разными. Они там соединяются… Именно так, как я себе придумала. Это делать долго, очень ответственно, в полной тишине и в таком, знаете, неистовстве, потому что ты не знаешь, как это всё сложится. Где-то более плотной краской, чтобы они подчёркивали что-то, где-то водой её разбавляю, чтобы были светлые трещины. Для меня эти трещины важны, потому что я бы не стала это рисовать маслом или акварелью. Потому что они дают, как бы взгляд туда сквозь нашу жизнь, что вот это не мягко у тебя может быть, этот рай, что это сквозь вот эти трещины, да? Я не имею в виду проблемно, но они дают невозможность этого, недоступность этого состояния, да, они мне много, что дают эти трещины. Не может быть райский рай. Кракелюрчик – он вроде бы симпатично звучит, а на самом деле он имеет ещё и такое свойство. Ну, не буду же я это говорить словами? Это закладывается интуитивно, само собой. И каким-то образом работает. Каким – не понятно. Но всё равно работает.
– А про этих двух барышень с арбалетами? – показала на батики гостья.
– Арбалетчицы… Это опять-таки рассвет. Раннее-раннее утро. Такая дымка. Ещё не видно совсем… Вот женщина, она выходит на охоту. Она стреляет розами. Это как любовная охота. И одна стреляет розой, а вторая, совсем юная, пока просто арбалет держит. Рядом с ней куст роз растёт. Это не иллюстрации, это – состояния. И… Ну и вот, и придумывай себе любую свою философию, вкладывай. То, что изображено – не так важно на самом деле. Важно, что ты своё увидел. Важно, что ты почувствовал.
– Стреляет розой, – повторила Ольга. – Стреляет – розой! Поразительно! Спасибо, Ася. Да, мне для статьи будет нужна Ваша фотография.
– Хорошо. А можно мне посмотреть Вашу згарду?[4] Какие мастера были, да?!
– Были, да. До встречи. Я позвоню.
В конце лета пришёл девятисотый день войны.
3.
Ласковым осенним вечером человек в чёрной бейсболке сидел в сквере перед театром Франкá. Рядом с ним на скамейке лежала курносая бело-рыжая собачка неведомой Асе породы. Кай что-то учуял в них важное для себя и потянул Асю туда.
– Иди сюда! – радостно протянул к нему руки мужчина. – Иди сюда, разбойник! Ты-то мне и нужен.
Он достал из круглой коробки из-под монпансье собачью «вкусняшку».
– Можно? – обратился он к Асе. – Я – Слава.
Ася кивнула. Кай аккуратно принял угощение, а Слава поднял его на задние лапы и обнял.
– Иди ко мне, красавчик! Иди сюда! Как тебя зовут?
– Кай, – сказала Ася.
Собачий хвост вращался с угрожающей скоростью. И тут Славина собака тихо заворчала.
– Успокойся, Виски! – попросил её хозяин.
– Кто это у Вас?
– Кинг-чарльз-спаниель. У Вас есть немного времени?
Через пять минут Ася совершенно неожиданно для себя согласилась придти с Каем в театр на репетицию студенческого спектакля «Мы с Фанфаняй». Про Николая Яковченко.
– Я его здесь видела.
– Я тоже. Мы были знакомы через Фанфаня. Вы знаете, что этому фонтану больше ста лет?
– Знаю, – ответила Ася.
– А что вот здесь, – обвёл он широким жестом дарителя окружающее пространство, – была роскошная усадьба лучшего киевского врача-терапевта Фридриха Меринга Вы тоже знаете?
– Нет, – призналась Ася.
– Ну, вот видите! – подвёл итог Слава. – Кстати, на месте, где сейчас стоит театр, было озеро и плавали лебеди. Так что подвалы театра регулярно подтапливало, и я сам занимался этой проблемой.
Он пожевал свои казацкие усы.
– И я знаю, что в абсолютной ночной тишине внизу, в двухъярусном трюме сцены, там, где находятся поворотные круги, люди слышали всплески и даже глухие звуки, похожие на чьи-то вздохи.
Ася улыбнулась.
– Я там работал, – невозмутимо продолжил Слава. – А старый вахтёр Катериныч рассказал мне, что актёры, публика очень суеверная, знали, что, если перед премьерой в подвалах вдруг появлялась вода, это значило, что дух озера «не одобряет» постановку и спектакль будет идти тяжело.
Чуден мир.
На презентацию «Антиквара» со статьёй об Асе подруга Ганна явилась в брючном костюме благородного серого цвета плюс бирюзовый шарф на шее. После торжественной части художественная тусовка с бокалами в руках вышла наружу под высокую липу пообщаться и покурить. Карасик, как обычно, имела при себе плоскую фляжку с коньяком.
– Поздравляю, – протянула она Асе наполненную серебряную рюмку. – Ты волновалась и говорила замечательно.
– Франц Кафка писал, что творчество – это чудесная, сладкая награда, – послышался у них за спиной чей-то бас, – но за что? Он был уверен, что это награда за служение дьяволу.
Ганна налила себе.
– Это нисхождение к тёмным силам, – продолжал мужчина, – это высвобождение духов, связанных в нашем естественном состоянии, их сомнительные объятия и так далее. И Кафка, кстати, был абсолютно прав.
– Всё, уходим, – твёрдо сказала Ганна. – Берём цветы, журналы и идём к тебе в мастёру,
Подруги не спеша поднимались по Стрелецкой. На скамейке возле финского посольства они приняли ещё по рюмочке.
Карась-он приехал за женой ближе к комендантскому часу.
– Все признали, что Аська гений, – громко сообщила Ганна мужу.
Геннадий не стал спорить. Они отвезли Асю домой.
Во сне она видела Иакова и Ангела. Ася проснулась, услышав тонкий звук, короче одной буквы, будто звенел кончик освободившейся пружины. Но картинка исчезла из памяти, словно её смыло. Осталось лишь внутреннее ощущение, почти без цвета, только английская красная в изображении костра. Или зари.
Сны ведут нас по жизни, но кто может похвастаться, что понимает их язык?
Подвальный репетиционный зал, бывшую «зеркальную комнату» с деталями старых декораций и стойками с рядами костюмов, дирекция театра отвела под бомбоубежище. Сюда, ворча и вздыхая, спустилась вся команда, работавшая над спектаклем «Фанфаня», когда в телефонах цвиркнул сигнал, а администратор произнесла по громкой связи:
– Тревога, ребята! Слышите?
Кай боялся тревог. Звук сирены не доходил в зал, но всё равно он трясся всем своим тельцем. Ася несла его на руках. Спустившись, она ушла в дальний угол и села на какой-то пуфик, прислонившись спиной к декорации дворцовой стены. Достала из рюкзака бутылку и мисочку и налила Каю воды.
– Будешь слушать дальше? – услышала она женский голос с той стороны декорации.
– Ну, давай, – произнёс второй голос, постарше.
– Все дронари ведут счёт своим обнулённым целям. Мне больше нравится вести подсчёт жизней, тех, кто уцелел с нашей стороны. Потому что я уничтожил тех, кто пришёл их убивать. Считаю пять к одному. И вот я вижу в своих эфпиви очках,[5] как два зелёных человечка с оружием и рюкзаками услышали мою птаху и тут же заскочили в разбитую хату. Есть. Во рту у меня появляется привкус железного. Так внутри просыпается охотник. Я залетаю туда через проём выбитого окна. Осматриваюсь. Иногда эти чудаки нападают на дрон. Могут стрелять в него, кидаться оружием, палками. Пустое дело.
– Да уж. Обожди минутку, тут какая-то железка подо мной, – сказала та, что слушала.
Ася понимала, что ей надо немедленно уйти. А куда вылить воду? Не идти же с полной миской в руке. Она не успела ничего решить, как голос за дворцовой стеной продолжил чтение. Ася осталась сидеть на своём пуфике, не шевелясь и глядя, как её рука поглаживает розовый собачий живот.
– А я никого не вижу. Облетаю другие комнаты, заглядываю за каждую стенку, осматриваю разбитую мебель – никого. Во рту у меня пустыня. Адреналин, бляха. «Они внутри. Никто с хаты не выходил», сообщает побратим, который на мавике[6] наблюдает сверху за хатой и ведёт разведку. Разворачиваю мою птичку, поднимаюсь повыше, главное не стукнуться об потолок. Вижу шкаф. Ë-моё! Как у меня дома. Был. Я медленно подлетаю вплотную к чуть приоткрытой дверце и вижу сквозь щель, что они внутри, и один смотрит оттуда перепуганными глазами и безостановочно крестится, крестится. «Нужен ещё камикадзе», говорю я по связи старшему. «Один шкаф расхреначит, а другой добьёт, если кто выживет».
– Правильно. Так и надо.
– Жду, когда подлетит ещё одна птичка. Прилетает птаха побратимов, а я прячу свою за стену. «Эх! Хай йому грець!», кричит мой друг. На экране пыль от взрыва, которая выходит из-за стены. Жду несколько секунд, пока она осядет. И неспешно влетаю в комнату. Шкаф разбит, раскиданы вещи из него, что-то ещё немного дымит. Один орк валяется наверняка «двести», другой «триста», смотрит на меня и плачет. Сука. Не поднял же руки, не бросил свой калаш, с которым пришёл, не сдаётся – просто плачет. От боли, от беспомощности, от такой своей жизни – не знаю и не хочу разбираться. Подлетаю почти вплотную. Сердце выскакивает. Не дышу. Тумблер на себя – на экране мелькание, и он мгновенно гаснет. В глазах чёрная тьма пустоты. Мы все умерли одновременно – враг, моя пташка и я.
– Он где сейчас? – спросила, помолчав, слушательница.
– Не знаю. Он мне никогда не говорит, где он.
– Да, – прошептала Ася, – не говорит.
– Всё. Дрожащими руками я снимаю очки и сжимаю веки. А руки у меня ледяные, как у мертвеца. Они ещё трясутся, но я уже знаю: сейчас будет откат и через пару минут появится чувство собственного всемогущества и неимоверного облегчения. Херня. Успокаиваюсь и чувствую полное изнеможение. Так что, Лёха, знай, что каждый успешный вылет камикадзе – это маленькая смерть. Всё.
Время медленно исчезало. Ася скорчилась на своём пуфике, не шевелясь и глядя в пустоту прямо перед собой. Когда наконец дали отбой, она с трудом встала и поднялась в зал последней. Слава попросил оставить Кая на репетицию.
Выйдя из театра, Ася долго сидела в сквере, словно боялась войти в квартиру. Шелестел водой столетний фонтан, проходили мимо люди. Наверняка каждый из них нёс в себе своё горе – иначе и не может быть, когда пришла война.
В чужой боли, неизвестной, невыносимой ты всегда чужак, ты ничего не можешь разглядеть, ни черта не можешь изменить. Кто знает, какая из минут именно «нужная»? И как спасти хотя бы одного человека?
Дома она сразу же принялась за уборку. Вытерла повсюду пыль, тщательно пропылесосила всю квартиру и протёрла полы мокрой тряпкой. Вынесла во двор мусор. Затем, немного передохнув, сварила борщ. А день всё тянулся и тянулся. Уже темнело, когда она вышла в сквер за Каем. Начинался дождь.
– Он прекрасен, – сказал Слава, передавая ей поводок, – народный артист.
И спросил через паузу:
– Я могу чем-то помочь?
– Нет, – качнула головой Ася. – До свидания.
Вернувшись, она заставила себя съесть тарелку борща, вымыла посуду и легла. Звонок сестры застал её в постели.
– Извини меня, Ксю, но послушай, пожалуйста. Я только что прочитала. В Сибири в начале мая совершил самосожжение молодой парень, айтишник. Он написал на снегу «Нет войне», облился бензином и сжёг сам себя. Один. Ночью.
– Может не надо, а? Ляля?…
– Почему не надо? Ты же можешь за него помолиться? Попросить в церкви помянуть, хотя я знаю, что за самоубийц не молятся. Его Саша звали. Кто-то же, верующий, должен его помянуть перед Господом! Он написал в предсмертной записке, что есть другой путь, и что он не хочет жить в мире, где идёт война. Хочет протестовать, но понимает, что нигде об этом не напишут. Его нашёл утром какой-то прохожий, и власти всё скрыли. Пять камер наблюдения там стояли возле памятника! Пять. И всё равно…
– Какого памятника?
– Ну, этот, их мемориал победы. И только сейчас, Ася, через полгода эту историю опубликовали журналисты. А родные молчали себе: «Мол, дурак, чего он этим добился?» Просто не укладывается в голове, человек сжёг сам себя – и тотальная тишина в ответ. Ноль. Ничего. Это невозможная разница, нечеловеческая…
– Ляля, я всё поняла, – чуть слышно сказала Ася и отключила телефон.
Она заплакала, упав лицом в подушку, громко в голос, как она плакала последний раз во сне полгода тому назад.
Потом она встала и, как была в белой ночной рубашке, пришла в свой «молельный уголок», зажгла лампадку перед иконами и опустилась на колени. Так она прочла поминальную молитву об упокоении души усопшего воина Александра и помолилась о спасении души и здравии воина Григория. И о всех его побратимах.
Она вернулась в комнату. Кай сидел возле кровати, глядя на хозяйку своими вечно трагическими очами. Ася села и позволила Каю запрыгнуть к ней на одеяло.
– Гойда, гойда-гой, ніченька іде, – чуть слышно запела она. Даже не голосом, а словно услышала пение внутри себя.
– Діточок малих спатоньки кладе.
Під вікном тремтить вишенька мала,[7]
В хатку проситься, бо прийшла зима.
Під вікном тремтить вишенька мала,
В хатку проситься, бо прийшла зима.
Гойда, гойда-гой, очка заплющи,[8]
В сні щасливому зогрієшся ти…
Минула ещё одна ночь.
Утром Ася разложила на газетах на столешнице отрез батиста и уверенно, так, словно давно уже это знала, нарисовала на нём карандашом Иакова и Ангела. Они стояли, лицом друг к другу, цепко обхватив один другого руками, словно обнявшись, и не было напряжения борьбы ни в их бесконечно усталых лицах, ни в телах, скрытых в складках тканей. Стройный куст с длинными листьями Ася посадила справа от них и набросала в небе гаснущие под утро звёзды.
4.
Аще кто речет, яко люблю Бога, а брата своего ненавидит, ложь есть.
Первое Соборное послание апостола Иоанна Богослова.
Глава 4. с. 20
***
В тексте повести использован пост в фейсбуке «дронаря» Юрия Станишевского. Он погиб 22 декабря 2025 г. в Херсонской обл.
Александр Окунев совершил самосожжение в Калининграде, рф, 24.02.2025.
Киев. Август 2026 г.
[1] Пилот дронов.
[2] Строки из известного стихотворения Тараса Шевченко: І мертвим, и живим, и ненародженим землякам моїм в Украйні і не в Украйні моє дружнє посланіє.
[3] Пришёл в дом июль – отдыхать некогда.
[4] Традиционное карпатское и гуцульское шейное украшение, оберег.
[5] FPV-дрон. First Person View, вид от первого лица.
[6] MAVIC – профессиональные квадрокоптеры, разработанные китайской компанией DJI.
[7] Под окном дрожит маленькая вишня.
[8] Закрой глазки.
Ордовский-Танаевский Михаил Львович. Родился в 1941 г. в Ленинграде. Первый год жизни провел с родителями в блокадном городе. После окончания технического института работал инженером. Затем окончил киноинститут. С 1973 г. в штате «Ленфильма» как режиссёр. Снял пять фильмов, в том числе «Случайные пассажиры». С 1989 г. занимаюсь документальным кино и литературной работой, в основном связанными с историей русской эмиграции. Автор документального сериала «Русский корпус. Свидетельства». Соавтор монографии «Гимназия в лицах 1-я русско-сербская гимназия в Белграде 1920–1944». Член Русского генеалогического общества в Петербурге. С мая 2022 живу в Киеве.
