Мазками тонкой кисти
Его деревья говорят все, как один,
О русском небе, русском поле, духе русском
Так убедительно и честно, что с картин
Исходит больше, чем феерия искусства.
Неважно, маслом прорисован ли закат,
Дубов густые тени филигранью синей
Ложатся в снег, на стены храма, и дрожат,
Тоскуя по опавшим листьям и России.
Художник, одарённый Богом, пишет грусть
По снежным зимам, жилистым дубам у речки,
Обласкан Сербией, но помнит наизусть
Как летом соловей в родном краю щебечет.
И что ни храм с его холста, бросает в дрожь,
И что ни юбка, то до пят зимой и летом.
От истинной глубинки глаз не отведёшь.
Она во всей красе художником воспета.
Им славен труд людской, их руки и сердца,
Их вера в Бога, простота дубов тенистых.
Так отражал Россию в зеркале холста
Колесников Степан мазками тонкой кисти.
И что ни полотно — к родным краям любовь.
Им Николай второй высоко восхищался,
Не потому, что тени как живые у дубов,
А потому что Родина духовна и прекрасна.
*Степан Фёдорович Колесников (11 июля 1879, Адрианополь — 1955, Белград) — русский живописец, один из участников общества «Община художников».
Свет
Я сотку тебе свет, мой друг.
Без станка и волшебной пряжи.
Из обыденных слов сотку.
Такой лёгкий, как пух лебяжий.
В нём запахнет весной миндаль.
В нём снегами сойдёт опасность.
Я последнее б отдала,
Лишь бы ты не грустил напрасно.
Я добавлю к той чистоте
Межсезонного неба омут,
Лик сикстинской мадонны, крест,
Чтобы горем ты не был тронут.
Колокольчиков синих звон
И альпийской лаванды шёпот
Я вкраплю, как святой огонь,
В полотна невесомость, чтобы
Ты услышал, как дышит степь,
Как орех молодеет грецкий,
Как умеет о светлом петь
Тишина обожжённым сердцем.
В живом саду
Здесь, на земле,
Где в лунную поверхность тёмных улиц
Твои шаги как в воду окунулись,
Досадно мне,
Что не вернуть
Цветенье скошенной снарядом вишне,
И о войне упоминать излишне,
Когда в дыму
Окурки крыш,
Когда поля вынашивают пустошь,
И в городских глазницах тоже пусто,
А ты молчишь.
Зажат февраль,
Как между молотом и наковальней.
Час от часу печальней и печальней
Ты смотришь вдаль.
Скворечник пуст
У чудом уцелевшего забора.
Пернатым отчий дом уже недорог
Ни на чуть-чуть.
Скворцов отряд
Несёт весну на крыльях словно знамя
Куда-то мимо, спешно и упрямо,
Не в этот сад.
Скажи, когда
Протянет солнцу молодняк вишнёвый
В молитве праведной свои ладони,
Пройдёт беда?
Когда вокруг
Распустятся набатом горицветы,
И будет пустошь в свежий цвет одета,
Не станет мук?
Дождусь ли я
Спокойствия и соловьиных трелей
В краю, где даже звёзды потускнели
В неровен час.
Не стану ждать
Твоих ответов, Ангел, я устала
Ночь начинать с конца, а не с начала,
И глядя в сад,
Жалеть о том,
Что и скворечник пуст, и ветки голы,
И скорбью наполняет альвеолы
Тревожный вдох.
Не обессудь.
Я знаю, день настанет, мой тихоня,
Скворцы о мире вишням растрезвонят
В живом саду.
Непрошеный снег
Отражение тянется к солнечным бликам,
К запорошенной снегом картине двора.
Даже снег возвратился и заново выпал,
Будто я по зиме тосковала вчера.
Будто свечи палила из желтой вощины,
Чтобы снег возвратился живым с СВО,
Или кот грустных глаз не сводил благочинно
С хлопьев снега, штурмующих наше окно.
Снег вернулся. Ворвался метелями в город.
Будто с минных полей отпустили на час,
На рассвет, на апрельское утро, в котором,
Будто слёзы на стёклах, снежинки скользят.
Отражение смотрится призраком в душу,
И молчит громче взрыва кассетных ракет.
Почему ты, как снег, с СВО не вернулся?
Почему сообщений две вечности нет?
Не сойти бы с ума, не писать бы стихами
Про непрошеный снег и незваную боль…
Возвращайся живым. Я тебя умоляю,
Будто снегом, тобой любоваться позволь.
Яблонька
— Ба, скажи, о чём ты грустишь порой
даже летним днём?
Белых облаков табор удалой
нем, как ты. О чём
говорить нет сил, и молчишь навзрыд
с яблоней в саду?
Отчего рука тонкая дрожит?
Плачешь почему?
Между вами связь? Яблоня, июль,
солнечная гладь…
Я под старый ствол ей попить налью,
буду потакать,
слушать, как листвой ясный день шуршит
в нежности лучей…
Грустная моя, я её, как ты,
научусь беречь.
Яблоню. Весь сад. Вымерзший орех
во второй листве.
Иву у реки. Сосны вдалеке.
Славного славней
тихое село Родины в красе
буйных красок дня…
Ба, скажи-ка мне, где соседи все,
правду не тая.
Их крыжовник цел. Я пойду сорву.
И бегом назад…
— Не ходи туда, не топчи траву.
Сколько повторять?
Там снарядов рой затянул пырей
сетью накидной.
Родина в беде… Яблоньку полей,
битую войной.
Меланхоличная
Шумит родная улица густой листвой
нестриженой черёмухи и белых яблонь.
Спины не разгибая, призрачный забор
поклоны будто в реверансе отбивает
тому, кто помнит краску на его щеках,
чья память соткана из самых светлых нитей…
И сердце плачет от наитий до наитий
рабыни божьей в целомудренных летах.
Вот шаг остановился у живых картин –
полотен сельской жизни на холстах убогих:
щекочет пятки низким облакам люпин
и вишни окунают в буйство красок ноги.
Пустые окна как глаза слепых старух.
В них страшно посмотреть, ещё страшней смириться,
что их хозяева домой, как с юга птица,
не возвратились после выпавших разлук.
Ни магазина, ни часовни. Тишь и глушь.
Разорванную цепь уныло пёс волочит.
И с каждым взглядом я всё больше дорожу
уже не тем, но всё же светлым домом отчим.
С него и начиналась Родина моя.
Пшеничные поля, акаций белых стражи...
Советская открытка снова в руки ляжет,
и встанет пред глазами прежняя семья.
И до мурашек по спине тоска пронзит
лучами проклятой луны оконный ставень,
и сад черёмухой расплачется навзрыд,
как будто ждёт, что я его от мук избавлю.
А я уеду завтра в город, где трамвай
не видел Родины моей меланхоличной,
с деревьев, без заботы дольше, чем обычно,
лишь пару веток над калиткой обломав.
Я тебя излечу, мой храм
Неприветливый край земли с шалашами из шкур ягнят,
Свет пытался тебя вскормить молоком ясных дней, но зря.
Там, где вечная тень хребта, где тимьян одурманил птиц,
У подножья горы волшба расползлась и туман повис.
Пало племя твоих сынов, как отары больных овец.
Я ж вернулась туда, где дом под покровом беды исчез.
Ноги помнят песок и соль, прах, развеянный на ветру.
Я тебя поперёк и вдоль, будто палубу, обойду.
На лианах, как флаги, сны выгорают от тёмных чар.
Что ни шаг, то сильней слышны скал обрывистых голоса.
Не пытайся меня спугнуть переливами горных рек.
Я осилю идущей путь, я летящей взлечу наверх.
Воет волком на звёзды стог из соломы былых времён.
В разлитой темноте никто хлеб ацтеков не жнёт давно.
Я тебя излечу, мой храм; изгоню, будто беса, хворь…
И в обиду гостям не дам, от которых исходит зло.
За порталом из шторма в рай были тучи и капал дождь.
Мой корабль, как кость застрял в горле птицы, не протолкнёшь.
Я вернулась, земля, прости, что так поздно, но как смогла…
На вершине твоей горы будет снова гореть маяк.
И торговцы вернутся в порт, и волшба обернётся в снег…
Даже там, где тимьян цветёт и рассеянный луч померк,
Птицы станут, как прежде, вить на деревьях гнездо к гнезду.
А я буду тебя любить… Хотя, нет, я и так люблю!
Надежда последний вздох
Море — волны в оковах льда, и каркас корабля в снегу.
Здесь зима до того щедра, что я справиться не могу
с мелкой дрожью костлявых рук, с чувством голода и стыда…
Эй, вы боги, там наверху, от чего увели сюда?
Тишина здесь — ни друг, ни враг, а молитва — вне храма вой.
Мне бы холод, как слог, прервать, и по талой воде босой
пробежаться, да в брызгах чтоб встало солнце, как маков цвет.
Я пила бы его взахлёб, будто радость, которой нет.
Море — зеркало, море — гнев, море — кладбище летних гроз.
Море скованно. Оробев, море холоду поддалось.
Длинный, ветра язык шершав, как поверхность замшелых плит.
В алеутских узорах трав одиночество крепко спит.
Бесполезно искать следы, в даль выкрикивать имена.
От людей, что не так просты, пустошь холодом спасена.
Эхо бьётся в ущельях гор недоверчивой стаей птиц.
И я верю с недавних пор, что я тоже смогу спастись.
Море сбросит оковы льда, солнце встанет в огне седом,
и корабль пойдёт назад, к берегам, где мой отчий дом.
Не могу я себе внушить, будто север не так уж плох…
Здесь отчаянье — крик души,
а надежда — последний вздох.
Моя молитва чередуется с тревогой
Под сводами, где ладан дополняет миг
Медовой нотой луговых соцветий Дона,
Где роспись древних стен застенчиво таит
И чистоту слезы, и праведное слово,
Металась девой с забинтованной душой,
В провале памяти, где нет ни дна, ни края,
Но божий ангел словно с неба снизошёл,
И я огонь церковным свечкам раздавая,
Прониклась к рыцарю на белом скакуне
Невольным трепетом и оторопи шквалом.
Я проживала вереницы ясных дней.
Ночей холодных вереницы проживала.
А он, копьём пронзая пагубное зло,
Внушал мне силы и надежды быть прощённой.
И хор церковный пел, и пальцы воском жгло,
Когда я не дышала, стоя у иконы.
Я — мать отеческих сынов в плену врага,
Я — мать калек и мёртвых, вы меня простите,
Я — мать артиллериста и штурмовика,
Георгия Победоносца о защите
Прошу, какой бы запоздалой ни была…
Моя молитва чередуется с тревогой.
Звонарь задаст минорный тон колоколам,
И город материнским сердцем тоже вздрогнет.
Монахиня
Не подлежит сомнению печаль твоей души
И музыкальность приглушенной лампами молитвы.
По вечерам ты память, словно угли, ворошишь,
И тёплые носки вязать для рядовых привыкла,
Вплетая веру в чудо и надежду с лицевой,
Вплетая веру в хрупкий мир и в лучшее с изнанки,
Ты словно снизошедшая блаженная с икон,
И спицы — крест, и слово — щит, и кот на кресле — ангел.
Твой день полнее всякого наполненного дня
Огнём свечей и чередой семи церковных таинств.
Осенний Углич кружевами чёрными объят,
И серебро луны на монастырских стенах тает,
А ты с бессонницей сдружилась, так тому и быть,
Твоей молитвой солнце опалит хрустальный иней,
Солдат с осколком в голове останется в живых,
А мёртвые тела укроет снег на поле минном.
Твоей молитвой рано или поздно стихнет бой
В последний раз, и больше никогда не повторится
Ни штурм руин, ни оборона мирных городов,
И даже перестанут биться друг о друга спицы,
Когда не будет надобности в вязаных носках,
Когда твоя молитва станет грешному нужнее…
Пока рассвет не постучался в окна, ляг поспать,
Сестра моя — монахиня, сестра — святая дева.
Благовестница
Я — сон. Я — состояние покоя у воды,
Когда луной разлитый свет не знает края тайны.
Я — тонкое касание натянутой струны
И робкий звук податливой твоей молитве арфы.
Мой замок из небесных облаков — посконный холст,
А крылья — два мазка широкой кистью по лопаткам.
Я — благовестница. Я — музыкальный рокот волн
На зимнем берегу в алмазных снежных пятнах.
В меня не верят. Или верят, будто в чудеса.
А я играю в звёздной башне то метель, то вьюгу.
И снег в далёких городах ложится на дома,
Невидимый мороз идёт по замкнутому кругу,
Идут часы, за ночью ночь, Сочельник, Рождество,
Идут апостолы занять врата иконостасов,
А я серебряной мелодией в твоё окно
Не смею, словно снегом, еле слышно постучаться.
Этюды распадаются на отголоски дней —
Такой меланхоличный ангел стал твоей защитой.
Не думай ни о чём плохом и чистым сердцем верь,
Хорошее в твоей судьбе вот-вот должно случиться.
