рассказ
1.
Сказать, что жуки преследовали нас, — значит, не сказать ничего.
Они сидели на ветках, ползали под ногами, жужжали в воздухе... Некоторые умудрялись шуршать в спичечном коробке или пялиться на нас из трёхлитровой банки.
— Кто их туда сажал? — спросите вы.
Не будем отнекиваться — мы!
Причем одни жуки в этой банке — плавали, и мы называли их «плавунцами», а иногда — «водолюбами», а другие… Другие просили дать им другую банку и начинали там копошиться, обустраивая свою нелёгкую жизнь.
Почему нелёгкую?..
Во-первых, мы не знали, чем их кормить. А голодный жук — очень грустный жук. Сначала он ползает-ползает по веточкам и листочкам, засунутым в банку, а потом… Потом, если он не находит подходящего для него листика, падает на дно и лежит на спинке, задрав свои хитиновые лапки к белому куску марли.
— Марли?.. — спросите вы.
— Да, марли. Ею мы накрываем горлышко банки и сверху набрасываем резинку от трусов. Смешно?.. Куда там!.. Лежащему кверху лапками жуку — не до смеха.
Во-вторых, природа есть природа, а банка, даже самая чистая, всё равно остаётся банкой. Как в ней соорудить норку?.. Как в ней вывести потомство?.. В общем, вопросов у жуков было много. И мы не могли ответить на них.
2.
Были ли среди жуков наши любимчики?..
Пусть Колька ответит. Он приезжает из Ленинграда числа десятого июня и уже почти не застаёт на нашей старой берёзе майских жуков.
— Я тоже люблю майских. (Это — голос Кольки.) Но их много. Даже в июне. Правда, в июне они уже не голодные. Наверное, наелись своей берёзы. Поэтому летают высоко-высоко. Кепкой не собьёшь.
— Колька, да у тебя и кепки-то своей нет!.. Чего ты врёшь?.. И не едят березу эти жуки. Они там, наверное, это... размножаются.
— А я и не говорил, что кепка, которая вчера повисла на дереве, — моя. У меня в Ленинграде — не кепка из буклета, а кепи. Румынское. Из коричневого фетра. Как у жокеев.
— Фу-ты, ну-ты!.. Кепи!.. Вот и бросал бы его на берёзу!.. А Сережка в своей кепке в сентябре должен в школу ходить.
— Ничего — до сентября упадёт!
— Не ссорьтесь, мальчики!.. — выглядывает из-за кустов чайного деревца Оля Тотонкина.
Она перебирает стеклянные бусинки и пробует сделать из них первые в своей жизни бусы. Ей — семь лет, и она боится жуков.
— А кроме майских — в Костроме летают ещё какие-нибудь жуки?.. Или только бабочки и стрекозы?..
Это нас спрашивает книжка, взятая в школьной библиотеке перед летними каникулами Генкой Соколовым. Она называется «Кузнечик и его друзья». Генка перешёл в третий класс и умеет читать не только детские книжки, но и взрослые газеты.
— Летают! — отвечаем мы хором (я, Серёжка Захаров, Сашка Тумбочкин и Колька Павлов). — Ещё как летают!.. Бронзовки. Раз. Два — могильщики. Три — дровосеки.
Мы начинаем загибать пальцы, а другими — тыкать в книжку по эн-то-мо-ло-ги-и. «Мудрёное слово, — думаю я, стараясь не слюнявить пальцы, перелистывая страницы с картинками. — Рановато Генке брать такие умные книжки!..»
3.
Плавунец. О, плавунец — это королевский жук! Почему?.. Потому что он может жить в бочке!.. Да-да, в самой настоящей бочке. Лучше — в деревянной. Которая стоит в саду. (Садом мы, мальчишки с улицы Ивана Сусанина, называем огород, который есть у каждой семьи, обитающей в двухэтажном деревянном доме. Ведь кроме огурцов и редиски на клочке земли умудряются расти две-три яблоньки, кустов пять малины и даже одна слива. Это — у моей семьи. Яблони и сливы у Сережки Захарова я не считал.)
Но вернёмся к нашему плавунцу.
Прежде чем он поселится в бочке и начнёт там нырять, время от времени выставляя из воды свою «попку», его ещё надо поймать. Лучше всего — на Долматовском пруду, который все почему-то называют Шаговским.
Вы спросите: «Для чего он выставляет из воды свою «попку»?.. Так?..»
Хором ответим (вместе с книжкой про энтомологию):
— Он ею дышит!.. Да-да, дышит. Там у него какая-то трубочка, которая набирает воздух. Умно придумано!..
(Это уже Генка Соколов встревает. Он прочитал свою книжку от корки до корки, и ему пора надевать очки. Вот какой он теперь учёный!)
Итак, мы уже добежали в своих сандалиях до Шаговского пруда. В руках у нас — трехлитровая банка (у Серёжки), жёлтый сачок (у Кольки) и пачка печенья (это я прихватил, потому что плавунец — жук непростой и близко от берега не плавает, ждать придётся долго).
— А воды-то, воды-то не взяли!.. — кричит нам вдогонку Генка Соколов. Он бережёт свою библиотечную книжку и поэтому остаётся в нашем дворе. (А может, ему Олька Тотонкина нравится?.. Которая уже нанизала на нитку голубые бусинки, взятые из маминой шкатулки, и ходит около Генки, как королева.)
Я отмахиваюсь от Генки рукой. Печенье выпадает из кулька и летит на тротуар.
— Вот чёрт!.. — ругаюсь я детским ругательством.
— А может, ревнуешь?.. — спрашивает Колька. (Ему тоже нравится Олька Тотонкина, но он понимает, что в Ленинград её не увезёт, а мне с ней ещё жить и жить. В одном доме. Поэтому… Поэтому «не клеится». Он так и сказал мне: «Не бойся — «клеиться» к твоей Ольке не буду».)
4.
А вот и пруд!..
Нет, рыб здесь, наверное, нет. Иначе бы вода булькала от их ртов. Да, вода изредка булькает, но это — какие-то газы, поднимающиеся со дна. А ещё…Ещё наши плавунцы. Вот один сделал глупость и подплыл близко к берегу.
— Сачок!.. Давай сачок!.. — шепчет Серёжка.
Однако сачок — ленинградский. Его надо беречь. Ведь впереди — целое лето.
Так, наверное, думает Колька Павлов и сам в своих жеёлтых сандалиях начинает спускаться к воде. Сандалии — импортные. Их тоже надо беречь.
Плавунец выныривает ещё раз. Взмах сачка. Плеск воды. И Колька, оступившись, съезжает по травяному берегу прямо в прудовую ряску!..
Сандалиям, понятно, — хана!.. Гольфам (а Колька — ещё тот щёголь!) — хана!.. Хорошо, что пятая точка у Кольки — не зелёная (не успела плюхнуться в воду).
А плавунец?.. А вот он — из сачка, который тоже стал зелёным, перебирается в банку с водой.
— Не нравится?.. — злится Колька. — А мне, думаешь, нравится?.. Это ведь — не Чёрное море… Ваш пруд.
Мне и жаль Кольку, и немного завидно. Я на Чёрном море ещё ни разу не бывал. Да, наверное, никогда и не побываю.
5.
Бочка в Колькином саду (он поймал — значит, его «трофей») встретила плавунца десятью вёдрами свежей воды и вопросом деда Коли:
— Карась, что ли?..
— Не-а… плавунец!..
Дед Коля — это Колькин дедушка. Хорошо ещё, что Колькиного отца зовут не Николай. А то бы запутались. В трёх Николаях. (Это я так… к слову.)
— Накройте бочку крышкой, — советует Генка. — Плавунцы ведь летают.
— Летают?.. — (хором) не поверили мы. — А где это сказано?..
— В моей книжке, — гордо произнёс Генка. (Мне показалось, что на носу у него блеснули очки. Профессорские.)
— Крышки нет, — покачал головой дед Коля. — Может, эта фанерка подойдёт?..
Колька придирчиво осмотрел фанерку, стряхнул с неё остатки морковной ботвы и водрузил поверх бочки.
— Давайте дадим жуку отдохнуть, — предложил Генка.
— Давайте, — согласился Колька и буквально вытолкал всех из дедушкиного сада.
6.
Отдых плавунца был недолог.
Через час все опять собрались в Колькином огороде возле деревянной бочки.
Сняли фанеру. Посмотрели, как жук дышит своей «попкой», как забавно дрыгает своими задними лапками, ныряя на дно.
— А ведь он — хищник, — прервал наше восторженное молчание Генка. Он успел унести домой свою книжку «Кузнечик и его друзья» и теперь держал всё в своей белобрысой голове.
— Давайте бросим ему муху! — предложил я.
Все согласились с моей идеей. Колька сходил домой за газетой, и мы с ним прихлопнули «Северной правдой» здоровенную муху, сидевшую на поленнице во дворе Колькиного дома.
Плавунец никак не отреагировал на нашу муху. И мы невольно заскучали.
7.
А назавтра…Назавтра нас ждал сюрприз. Неприятный.
В полдень, когда родители Кольки выспались (ведь у них был отпуск), мы собрались возле бочки и замерли. Крышки, то есть куска фанеры, на бочке не было!.. Она стояла возле куста крыжовника. Кто её снял — так и осталось невыясненным. Взрослым было не до плавунцов. У них, наверное, хватало своих забот. А мы…
Мы стали ковшом вычерпывать из бочки воду и всматриваться в черноту стоячей воды. Плавунца там не просматривалось.
— Давайте опрокинем бочку. Только тихо-тихо, — предложил Колька. — Двое — наклоняют, двое — смотрят.
Генка и я стали наклонять бочку и сливать воду. Колька процеживал сквозь пальцы муть, поднимавшуюся со дна.
Плавунца не было.
— Ну, кто прав?.. — ехидно прищурился Генка. — Летает?.. Летает! Что и требовалось доказать.
— Да иди ты со своим «кузнечиком и его друзьями»!.. — буркнул Колька.
А я… А мне захотелось врезать Генке по его «профессорским очкам». Пусть не зазнаётся, что перешёл в третий класс и что читает такие умные книжки!.. И так в эту минуту подумал я, который ни с кем по-настоящему ещё не дрался. Что уж говорить про остальную братию!..
8.
— Красиво?.. — Олька Тотонкина показала свои голубые бусы на загорелой шейке. — Тётеньки их носят на груди.
«Вот вырастешь — и у тебя будет грудь. Нет, — груди, — хотел я сказать ей. — Как у тётенек. А пока… Пока держись подальше от этого Генки. А вдруг у него дома есть книжка с картинками не только про жуков, но и про девочек?..»
