(рассказ)
Мы сидим с Ханиным в моей старой бане, пьём пиво и рассуждаем… Ханин — холостяк, а у холостяков, как известно, свой взгляд на мир. Правда, когда-то он был женат, но счастье, как это часто бывает у неординарных личностей, оказалось непрочным: через год она ушла к другому, — с тех пор он боится ЗАГСов и не верит женщинам. Наша дружба гармонична и прочна, мы с ним антиподы: он способен на поступок, а я нет — я плыву по течению.
Он сбрасывает с себя махровый полосатый халат, подставляя свое упитанное, загорелое, покрытое густой растительностью тело под свет неоновой лампы.
— Ну-ка, скажи мне, — обращается он ко мне, — только честно, на кого я похож?
Я не удивляюсь этому странному вопросу, потому что знаю Ханина тысячу лет, еще с того времени, когда мы с ним ходили в один детский сад. В школе мы сидели за одной партой и ухаживали за одной девочкой. Она, конечно, выбрала его. Я был в их дуэте третьим лишним. С тех пор мало что изменилось — наш треугольник по-прежнему существует...
Неторопливо и придирчиво, как врач, я осматриваю его: сначала снизу вверх, потом сверху вниз.
— Одевайтесь, — говорю я ему равнодушным казённым голосом, словно он действительно у меня на приёме. — Вы похожи на пьяного заведующего хирургическим отделением.
— Ну, а если без бэ? — напрашивается на комплимент Ханин.
— Ну, если без бэ, — отвечаю я, — то для того, чтобы узнать, на кого ты похож, не обязательно идти в баню. Достаточно для начала просто жениться — пройдет немного времени, и ты всё про себя узнаешь.
Мои призывы к женитьбе не совсем бескорыстны. Я чувствую угрызения совести по отношению к Ханину — двадцать лет назад его жена ушла ко мне. Просто сказала мне однажды: «Я поживу у тебя немного?». Это «немного» затянулось почти на двадцать лет. Мне хочется, чтобы он женился. Тогда наш треугольник непременно развалится.
По его пальцам стекает жир, он ест вяленого сазана. Ест и жалуется, как ему трудно.
— Из жизни моей ушла гармония, — говорит он, вытирая пальцы и губы туалетной бумагой из рулончика. — Теперь в ней пустота, пропасть, безвоздушное пространство, которое я вынужден заполнять чёрте чем.
Я понимаю, что это упрек в мой адрес, но молчу.
Он залпом, осушает почти полную кружку пива. Так пьют только очень здоровые люди, любящие жизнь. Он лезет в карман кожаной куртки и достает оттуда потрепанный талмуд.
— Вот, — не без гордости говорит Ханин, — полный блокнот телефонов с именами, он всё толще и толще с каждым годом. Часть этих женщин замужем. Впрочем, ты меня не поймешь.
— Пора завязывать, — советую ему я. — По-моему, ты сполна познал эту нелегкую сторону жизни.
— Наверно, ты прав, — соглашается он. — Но как? Я погряз в этом!
— Включай морально-волевые. Займись йогой, брось пить. Смотри на женщин трезвыми глазами, как бы со стороны. Остановись на одной и не распыляйся.
Он смотрит на меня снисходительно — так смотрят на неудачников и на людей, ни хрена не смыслящих в жизни.
— Понимаешь, — начинает он объяснять, — у нас в медицинской сфере как-то не принято особо стесняться, да и не всегда получается. Наши дамы при мне могут обнажить свои прелести: примерить лифчик, снять юбку, кофту, ну, и прочие атрибуты. Не специально, конечно, такова специфика деятельности. Это, так сказать, чисто профессиональная раскрепощенность.
— И все так поголовно и обнажаются? — спрашиваю я с недоверием.
— Ну не все конечно, но очень, очень многие. Это ещё со студенческой скамьи. У медиков это принято. Наш курс, например, боролся с условностями так: мы ехали за город, находили уединённое место и купались в речке голыми. Это было очень интересное зрелище, поверь. Множество голых женских попок, лежащих на зелёной лужайке. Мы с ребятами стояли на берегу, естественно, тоже голышом и по попкам определяли, кто есть кто.
— Ты никогда не женишься, — говорю я ему, — потому что плохо относишься к женщинам.
После моих слов Ханин замолкает, лицо его становится задумчивым, он трёт рукой свой сократовский лоб. Я рад, что загнал его в угол. Я ставлю себя выше Ханина. Я лишний раз хочу убедиться в том, что тогда, зимней холодной ночью, это была не случайность, не прихоть Веры.
У Ханина стальные нервы. Он может выдержать всё. Он прекрасно пережил развод – можно даже сказать героически, с улыбкой на лице. Никаких претензий ни ко мне, ни к ней, никаких унизительных сцен; благородно и интеллигентно. Я принял эти правила игры, потому что мне ничего другого не оставалось. Хоть лучше бы он тогда набил мне морду. Есть вещи, которые нельзя прощать. Откуда такая беспринципность?
— Он просто притворился, — говорит мне мой внутренний голос, — чтобы не потерять Веру окончательно. Ему не всё равно, что она о нем думает, это же видно. И не женится он только потому, что до сих пор ждёт ее. И все его рассказы про женщин — сплошная ложь и наговоры. Его послушать, так женщины только и мечтают нырнуть к нему в кровать. Тоже мне Казанова.
Я не слушаю свой внутренний голос. Я посылаю его к черту. У меня на этот счет есть собственное мнение. Мне хочется быть снисходительным и добрым, не теряя при этом свойственной мне объективности. Главное, чтобы Ханин не обиделся. В мои планы это не входит. Я же не обижаюсь на него, когда Вера по полчаса в день разговаривает с ним по телефону. У них какие- то свои секреты. Он поздравляет ее со всеми праздниками, целует ей руку, когда приходит к нам в гости. У него прекрасные отношения с нашей дочерью, которой недавно исполнилось девятнадцать, она поступила в медицинский не без его участия. Наверное, там преподают те, кто загорал с голыми попками на лужайке вместе с ним. У него везде свои люди. Ханин смеется и говорит, что дочь пошла по его стопам. По-моему, это подло. Любой другой на моем месте устроил бы по этим поводам грандиозный скандал, но я молчу. Иногда он обедает вместе с нами иногда. Он — как член семьи. Все знакомые уверены, что у них с Верой роман, а я думаю, что между ними ничего нет.
Вера мне ставит Ханина в пример. В такие моменты мне хочется её убить. У этой женщины странная логика: её послушать, так я должен быть похожим на этого волосатого питекантропа. Это какое-то моральное извращение. Да, он хороший хирург, у него огромный дом, положение, его уважают, он большой и сильный, он может спать со своими сотрудницами и оправдывать это профессиональной раскрепощенностью. Зачем тогда было с ним расходиться, если он такой замечательный? Зачем ей понадобился я? Иногда мне хочется предложить ей снова выйти за него замуж, но я не делаю этого, боюсь, что она согласится...
— Понимаешь, она называет меня «Мой гиббончик», — прерывает мои размышления Ханин.
— Кто, Вера? — удивляюсь я.
— Да нет, причем тут Вера? — Ханин смотрин на меня удивленно. — Виолетта, моя ассистентка. Это намек на мою повышенную волосатость. Боюсь, что ей нужен не я, а мой особняк.
— Да плюнь ты, — я впихиваю ему в ладонь рюмку с водкой, — она молодая и глупая…
— И что же мне теперь прикажешь делать? — спрашивает Ханин, закусывая выпитую водку соленым огурцом. — Ждать пока она постареет и поумнеет? У меня на это времени уже не осталось. Меня это стало цеплять, понимаешь? Раньше я за собой такого не замечал. Психологи рекомендуют для повышения самооценки смотреть в зеркало и хвалить себя. Но с тех пор, как она назвала меня гиббончиком я не могу делать этого, потому что кажусь себе чудовищем. Боже! И я хотел жениться на этом коварстве?!..
В душе я ликую: «Так ему и надо!» Я поворачиваю голову и смотрюсь в зеркало, чтобы повысить свою самооценку, хоть мне это не нужно совсем, потому что, в отличие от Ханина, я не собираюсь идти в ЗАГС с кем попало.
В зеркале я вижу отражение какого-то пьяного волосатого кретина в сванке с кисточкой.
— Кто это? — думаю я. — На Ханина кретин не похож, он не носит сванки. Но на меня тоже — у меня есть сванка, но на теле нет растительности в таком изобилии.
Всматриваюсь пристальней, чтобы детализировать незнакомый объект, но меня отвлекает окончательно разомлевший от пива и водки Ханин. Он кладет свою мохнатую лапу мне на плечо и, сокрушенно вздохнув, резко меняет тему. Проклятый холерик! Он уже забыл, что ещё секунду назад был в шаге от самоубийства…
— По правде сказать, я давно думаю, а почему бы тебе не завести любовницу? — говорит он, близоруко щурясь от света и снимая с головы мою сванку. Без очков он похож на японца.
Когда японец предлагает тебе завести любовницу, это смешно. И я смеюсь открыто и раскатисто.
— Любовницу? — включаю я дурака. — А зачем мне она на старости лет?
— Как зачем? — горячится Ханин. — Жена у тебя есть, потому что ты её отбил у меня.
— Наглая ложь, — говорю я. — Никого я у тебя не отбивал. Ты её сам у себя отбил.
— Ты ещё скажи, что она сама затащила тебя к себе в постель!
— Практически так оно и было, — подтверждаю я.
— Ну, хорошо, жена с активной жизненной позицией есть, охотничий сеттер тоже есть, — продолжает перечисления Ханин, которого ничуть не смутил мой циничный ответ, — машина, дача, теща. Не хватает только любовницы для полной гармонии, знаешь, такой молодой и насмешливой.
— Она будет мне подавать саке и заставлять есть рис палочками? — я смотрю на Ханина, и меня опять душит смех.
Ханин не замечает моего состояния — он сел на своего любимого конька. Он очень любит меня учить и воспитывать. После того как я женился на его жене, он считает себя вправе это делать как пострадавшая сторона.
— Зачем саке? — не понимает он. — Вздор какой-то несешь. Мы ж не в Японии. Гейшу ты не потянешь, а эта будет называть тебя папиком и тырить деньги из твоего кошелька. Очень забавно, когда у тебя из кошелька милое существо тырит деньги. Мы могли бы по этой теме с тобой обмениваться ощущениями. Это было бы ещё одной нашей с тобой точкой соприкосновения.
— Лучше ты женись, — говорю я ему, — и мы сразу же обменяемся ощущениями, которые у тебя тут же появятся. Она будет пилить тебе мозги, говорить, что ты тюфяк и ставить в пример кого-нибудь из знакомых — меня, например.
— Тебя? — удивляется он.
— Да, конечно, а кого же ещё ей ставить? В твоем окружении не так много порядочных людей, — я специально подливаю масла в огонь.
— Не нужно говорить про Веру гадости, — отвечает он, догадываясь, откуда дует ветер, — она никогда не позволит себе такую глупость.
— По-твоему, ставить меня в пример — это глупость? — не унимаюсь я.
— Конечно, — подтверждает Ханин, — причем, очень большая.
— А тебя?
— Меня можно.
— Странно, — думаю я. — Он говорит так, словно знает, о чём мы с ней разговариваем.
А может, она уже дала согласие снова выйти за него? Нет. Он явно блефует как картежный шулер. Коварство Ханина не знает границ. Я уверен в одном: он плетёт вокруг меня интригу уже много лет. Я чувствую, как постепенно затягивается петля на моей шее. Он прочно врос в мою жизнь всеми корнями. Его просто так из этой жизни уже не выкорчевать. Мне иногда кажется, что он читает мои мысли, а я его. Вот сейчас он скажет про одиночество и зевнёт.
— Знаешь, мне осточертело одиночество, — признается Ханин, зевая. — Хочется твердой поверхности и стабильности. Наверно, ты прав и мне нужно жениться.
Мне становится страшно, а вдруг он все-таки добился своего? От Ханина можно ожидать чего угодно. Ведь о чём-то они говорят по телефону?!
— Если ты думаешь, что брак — это твердая поверхность и стабильность, то сильно заблуждаешься, — ставлю я защиту. — Поверь мне, человеку, прожившему в браке столько лет. Брак это в лучшем случае зыбкое болото, а в худшем — вообще, минное поле. Хороший муж — это, прежде всего сапёр, иначе не выжить!
— А я всегда вспоминаю, как хорошо мы жили с Верой, — ударяется в воспоминания Ханин. — Мне так было тихо и спокойно с ней. Она чудно готовила оладьи с тертым яблоком и омлет с ветчиной и помидорами....
— А ты с младшим и средним медперсоналом улучшал в это время производственные показатели, — вставляю я ехидно.
— Если бы ты тогда ей не подвернулся, она бы никуда не ушла, — говорит он, — и кризис среднего возраста с переоценкой ценностей, был бы не у меня, а у тебя.
Я не спорю с ним. У каждого из нас своя правда. Он злит меня своей сентиментальностью. При его образе жизни это немыслимая роскошь.
Я не верю Ханину — он волк в овечьей шкуре. К его словам нельзя относиться серьезно. Вся его аристократичность и благородство — лишь маска, рассчитанная на младший и средний медперсонал.
— Да, у меня нет кризисов, — говорю я, стараясь удержать позицию, — мне просто не до них: 24 часа в сутки я на конспиративной работе. Я как Штирлиц в логове врага — всегда начеку. Все против меня. Я как бегающая мишень — постоянно на мушке.
Ханин с удивлением смотрит на меня и молчит. Этот выпад ему не понятен. Он, наверное, думает, что я ни о чем не догадываюсь. Но я знаю всё. Мне даже не нужно ни за кем следить — я чувствую его и её каким-то звериным чутьем.
— Да, мне нечего переоценивать, — продолжаю я. — Иногда я даже завидую тебе, живущему только собственными инстинктами.
— Инстинктами? — удивляется Ханин. — Это что-то новое!
— Да, инстинктами, — подтверждаю я. — Этому ты научился у своих баб. В тебе есть что-то от питекантропа, и внешне, и внутренне. И все твои бабы ценят в тебе именно это питекантропическое начало.
— Здорово! — неожиданно оживляется Ханин. — В этом определенно что-то есть! Питекантроп мне нравится гораздо больше, чем гиббончик, всё-таки он наш древний предок. Синтез безденежья и бесшабашного романтизма! Нечто подобное у меня было в Сочи лет эдак с пятнадцать назад, — вспоминает он. — У меня тогда чемодан на перроне спёрли, и я остался в одних сандалиях и плавках, без крова и средств к существованию. Два дня я ночевал на пляжном лежаке, укрывшись Литературной газетой, как американский негр из передачи «Международная панорама». Выручила одна врачиха из санатория. Мы с ней на пляже познакомились, где я обучал местных аборигенов массажному искусству. Взяла к себе жить. Представляешь, я целую неделю был полным альфонсом! Мы пили местное «божоле» и ели экзотические фрукты. Она меня называла «мой котик». Через неделю мне пришел перевод, но я от неё не съехал. Денег с меня она не взяла. Святая женщина!
Я посмотрел на его счастливое лицо и подумал:
— Ну, что Вера нашла в этом самовлюбленном самце? Он использует свое мужское обаяние исключительно для решения сугубо практических вопросов.
— В моей шкале ценностей женщина стоит на самой верхней строчке, — продолжает разглагольствовать Ханин. — Они — как вехи на дороге моей судьбы, как этапы жизни. А та врачиха — это так, маленький эпизод, хоть, между прочим, она до сих пор шлёт мне открытки на Новый год.
Я не понимал, для чего он приплёл сюда эту врачиху с её открытками. Тоже мне, дамский любимчик!.. Марчелло Мастроянни!.. Мне хочется его шарахнуть чем-нибудь тяжелым по голове, например, разделочной доской, на которой лежат останки съеденного Ханиным сазана...
Но я сдерживаю себя.
— Ты — идеалист, который никогда не был связан с женщиной бытом, — говорю я пустую фразу.
— Нет, — не соглашается он, — я не идеалист. Я практик и знаю точно, например, что у моей сегодняшней подруги я не на первом месте в её шкале, — продолжает он. — Её можно понять: у меня лысина и живот, и куча вредных привычек. И я не главврач поликлиники. И это очень обидно...
— Обидно?! — возмущённо восклицаю я. — Ему, видите ли, обидно что он не на первом месте… Ах! Как мне тебя жалко бедненького. А мне что делать прикажешь? У моей я даже не на втором и не на третьем месте. Тут дай бог в десятку лучших войти. Её послушать, так хуже меня нет никого на свете. Но ничего, живу. Семейная жизнь, Сережа, держится, не только на этом.
— А на чем же, по-твоему, она держится? — в голосе Ханина чувствуется заинтересованность. Он никак не может успокоиться и хочет понять, почему Вера ушла тогда именно ко мне. Он не знает, дурак, что такая женщина как Вера могла уйти к кому угодно. Она непредсказуема.
— Есть, например, общие духовные ценности, — выкручиваюсь я.
— Ну, это демагогия, — не соглашается Ханин. — Не может быть общих духовных ценностей с женщиной, если ты у неё на последнем месте. Это ты врёшь, и прежде всего себе. — В словах Ханина чувствуется злорадство. — Ты еще помой полы и свари борщ с целью завоевать к себе уважение. Запомни, они ценят мужчину только тогда, когда боятся его потерять. Заруби себе это на носу!.. У мужчин тоже самое — ты не заводишь любовницу от неуверенности в себе.
— Не завожу любовницу? — я иронично улыбаюсь, вернее, пытаюсь улыбаться, и у меня это плохо получается. Ханин бьет в самое больное место.
— Да если хочешь знать, я как раз недавно познакомился с одной очень даже симпатичной дамой!.. Она милая и добрая, у нее прекрасная фигура, третий номер бюста и шикарные серые глаза с поволокой. Мы условились на днях встретиться.
Я вру нагло и отчаянно, не осознавая даже зачем. Может быть, я вспомнил, как на неделе Вера, увидев мой красноречивый взгляд, брошенный из машины в сторону стоявшей на остановке женщины в рыжем стильном пальто, сказала насмешливо:
— Такие тебе не по зубам!
— А Ханину? — зачем-то спросил я. — Он бы, я думаю, своего не упустил?
— Не знаю, — ответила она рассеяно, — может, она не в его вкусе.
Мне захотелось отомстить ей именно сейчас. Именно через Ханина. Они всегда были заодно.
— Ах ты, хитрец! — непонятно чему радуется Ханин. — Вот тебе и примерный семьянин. Я всегда подозревал, что в тебе есть нечто такое … А ну-ка, ну-ка расскажи, — он подвигается поближе, — как там у вас развивалось?.. В подобных делах детали — самое главное. Третий номер бюста говоришь? Это что-то новое.
— Как же ты мне надоел!.. — думаю я. — От тебя никуда не скрыться. Ты всеяден и вездесущ. Даже ночью, когда мы с Верой остаемся вдвоем в нашей спальне, мне иногда кажется, что сейчас откроется дверь и войдет Ханин вот в этом махровом полосатом халате. Это какое-то сумасшествие!
Чтобы разорвать этот треугольник, я готов на все. Пусть будет любовный куб, квадрат, параллелепипед, многогранник с бесконечным количеством углов, я согласен даже на трапецию с ее полной дисгармонией, на что угодно, только не на треугольник. Его углы режут, как разбитое стекло. Я готов познакомиться с десятком женщин, включая замужних, лишь бы Ханин оставил нас в покое навсегда. Двадцать лет я живу с ощущением, что сплю с чужой женой.
Ханин жмёт мне руку, жмёт так сильно, что у меня хрустят косточки. Мне хочется усилить впечатление.
— Завтра же, — не откладывая, говорю я ему, потирая травмированную ладошку, — приглашу её в кабак.
— Молодец! — восхищается моей смелостью Ханин и смеётся. Он не верит в мое донжуанство, не верит в то, что у моей дамы шикарные серые глаза с поволокой и третий номер бюста. Он смеётся мне в глаза — он знает про меня все.
— Давай выпьем за женщин, — неожиданно предлагает он, — они дарят нам радость и гармонию жизни.
Я пью за женщин, хоть ничего радостного и гармоничного в них не вижу — как раз наоборот, женщины всегда мне приносили одни разочарования.
— Ты знаешь, я тебя очень люблю, — говорит мне неожиданно на прощанье Ханин. Он обнимает меня и хлопает своей здоровенной ладонью по спине. — Держись, старина!
Уже на пороге он останавливается, словно хочет о чем-то спросить, но так и не решается, машет на прощание рукой и уходит в ночь.
…Это длится уже много лет, с той самой ночи, когда Вера ушла от него. Между нами есть зона молчания. Мы оба знаем что-то такое, о чём никогда не скажем вслух, потому что это разрушит нашу жизнь. Я знаю, что он никогда не женится, а он — что я никогда не заведу себе любовницу. Это наша гармония, всех троих. Она в том, чтобы ничего не менять, ничего не выяснять и оставить в неприкосновенности всё как оно есть…
