Воспоминания
(продолжение)
Глава 5
Лошади — с самого начала
Ближние дороги и дальние поездки
Асфальтированной ленты, как теперь, не было и в помине. Только обычные дороги — просёлочные, лесные, в полях. Хотя местность песчаная, но в распутицу или после ливневых дождей местами проехать было почти невозможно. Застревали, подолгу «сидели», пока не вытянут по случаю. Ведь сотовой связи не было, и не докричаться в лесу «на помощь!..», когда до ближайших от посёлка населённых пунктов было на север и юг по 6 км (деревни Кульбаш, Нур‑Шари), на запад — километров 15 до Керебеляка, 18–20 до посёлка Октябрьский, а на восток и вовсе — леса, леса…
Основные транспортные рейсы из посёлка замыкались на перевозке грузовиками продукции стекольного завода (бутылок) в дерюжных, как из мочала, кулях (так называли мешки в нашей местности) по ухабистым наезженным колеям к узкоколейке в посёлок Октябрьский либо, за 40 км, в Шелангер к бойкой железной дороге. Нередко среди стеклотары приходилось притуляться пассажирам — бутылки на ухабах звенели, постукивали друг о дружку; много боя было при таких перевозках.
От Октябрьского до Шелангера (железнодорожной станции между Йошкар‑Олой и Казанью) курсировал по узкоколейке пару раз в сутки коротенький товарный состав. (На Кругобайкальской железной дороге, где прошли детские годы любимого мной писателя Леонида Ивановича Бородина, между рабочими посёлками вдоль озера Байкал ходил подобный из нескольких вагонов поезд под смешным названием «мотаня».) В нашем составе пассажирский вагончик был всего один, всегда переполненный до станций назначения людьми. Его называли «теплушкой»: вдоль стенок — сиденья, а посредине — железная печка. Зимой было тепло и уютно возле неё, не то что «наверху», то есть в кузовах грузовиков… Запомнился вагончик и особенным кисловатым запахом отогретых телогреек да овчинных полушубков и курева.
Когда в конце 50‑х появилось маршрутное такси Йошкар‑Ола — Казань и Морки — Казань, через Красный Стекловар, и обратно (обычный крытый тентом грузовик ГАЗ‑53 с деревянными жёсткими лавками вдоль или поперёк кузова), то кужерцы были просто счастливы! С ног до головы запылённые путешествием по грунтовой дороге, они всё‑таки через несколько часов тряского пути попадали сразу в столицы либо «Марляндии», либо Татарстана. А тут — поезда, самолёты, речные суда… Но как же болело несколько дней всё тело после таких «жёстких» поездок!
Теперь до Красного Стекловара — асфальтированная дорога из Казани, через Зеленодольск, Волжск, Помары, Сотнур. Если же ехать по ней за речку Кужерку и озеро, то мимо Кульбаша попадаешь в Коркатово, где можешь повернуть хоть на райцентр Морки вправо, хоть влево — на Октябрьский, Шелангер, Йошкар‑Олу, Чебоксары, Нижний, Москву…
В далёкое счастливое наше время мы с бабушкой обязательно каждое лето совершали «турне по родственникам». К моим родителям — в Западную Украину, в предгорья прекрасных Карпат пограничной зоны с Польшей. Меня охватывала как бы причастность к великой тайне, когда по вагонам проходили с овчарками военные патрули — проверка документов! Ах, как нравились мне Нижние Устрики, где я прилипала к забору, окружавшему конный плац: на нём каждый день гарцевали пограничники на лошадях, ну совсем как в моём любимом кинофильме «Застава в горах» начала 50‑х! Мне было 10 лет, когда родители переехали в Башкирию; мы стали ездить под Туймазы, в посёлок Серафимовский.
В ежегодном нашем маршруте непременно был заезд в Эстонию, где в Таллине, а впоследствии в Тарту (по 1992 год) проживала семья младшей дочери моей бабушки, «доктора Богдановой». В Таллине «докторская» семья тёти Веры жила на территории военного госпиталя, так как её муж Владимир Филиппович Богданов был полковником медицинской службы. Здесь я все дни проводила в телеге, запряжённой госпитальной лошадью, а в Тарту — у реки Эмайыга в парке Тяхтвере, где тренировались всадники университетской конноспортивной школы. Помню момент, когда известная спортсменка Малле Кирсипуу позволила «отшагать» в седле её гнедую лошадь по кличке Галя: я ликовала от счастья и терялась от страха. Потому что мне никогда ещё не приходилось не то что поездить, а просто посидеть в седле на настоящей спортивной лошади, да ещё с выездковым оголовьем, то есть с мундштуком и трензелем с отдельными поводьями от каждого!
Но больше всего мне нравилось бывать в Ленинграде, на Кирочной улице (давно уже Салтыкова‑Щедрина). Здесь, в огромной квартире старинного дома, жили сёстры и брат моего дедушки (почему‑то я называла их «тётями» и «дядей», а не бабушками‑дедушкой). К моменту моих приездов — уже потерявшие мужей тётя Рая, тётя Нюта, тётя Маруся, а также с супругой Верой и дочерью Лялей — дядя Валя. Каждый имел по большой собственной комнате, а все вместе собирались за огромным столом в столовой без окон. Накрыто было всегда торжественно, хлеб нарезан тонюсенькими кусочками, трапеза шла неспешно.
Меня здесь очень баловали, одаривали подарками, старались угостить городскими «диковинами». До сих пор смотрю на мороженое «Пломбир» без энтузиазма, потому что в один из редких для города на Неве солнечных дней в Таврическом саду пришлось съесть одно за другим, с тремя розочками крема на каждом, купленные тётями Раей, высокой, грузной, статной, и Нютой, называемой сёстрами Аннушкой, хлопотливой, улыбчивой, с добрейшими глазами из‑под очков. Из уважения к ним давилась, но ела, сидя рядом на скамеечке (правда, ухитрилась с одного скинуть жирные «розочки» в урну за скамейкой!). Никогда не забыть мне поездок с ними в волшебную «страну» фонтанов — Петергоф, в дворцовый Пушкин с далеко известным лицеем, в Ломоносово, Кронштадт… Мои родные ленинградцы проводили конкурсы рисунков среди всех своих внуков. Мой «Табун», в начале 60‑х, был удостоен тогда диковиной для меня — Большой шоколадной медали с дипломом победителя конкурса.
В Ленинграде же, в огромной коммунальной квартире на улице Талалихина, жила тётя Ксана, младшая сестра бабушки, актриса. Темноволосая, с широко поставленными тёмно‑карими глазами, широколобая, с точёным носом и тонким вырезом ноздрей, она, казалось, никогда не унывала и обожала свою также черноглазую дочь Машу, врача‑терапевта. Жили в коммуналке с высоченными потолками семей 7–8, но междоусобной ругани я ни разу не слышала. Здесь все по‑доброму относились и ко мне, а соседка‑гид постоянно брала с собой на автобусные экскурсии по городу.
Старшая сестра бабушки, тётя Лиза, бухгалтер, жила в отдельной двухкомнатной квартире. Помню звон трамваев под окнами, селёдку «под шубой» (смешное название!), статную осанку и невероятно прямую спину рано поседевшей хозяйки дома, её проникновенные голубые глаза и очень правильную речь. А ещё какие‑то совершенно неописуемые, сладко‑вкусно‑душистые квартирные запахи, присущие только прекрасному городу на Неве.
Пожалуй, без долгих путешествий с бабушкой, без любви к нам наших «эстонцев» и ленинградцев, без постоянных «открытий мира» с расширением собственного кругозора мне не видать бы крыльев…
Истоки автолюбительства и «техносила»
Сегодня по «ящику» и наяву по всей стране гоняют ретроавтомобилисты. Современные детишки — тоже с «техникой» и на ней. Вспомнилось, как в начальные школьные и даже дошкольные свои годы каталась летом в кабине полуторки с дядей Геной Бобровым, одним из многих учеников бабушки, оставшихся жить и работать в родном посёлке. Дядя Гена возил кинопередвижку по окрестным деревням (это когда Кужеры являлись райцентром). Иногда он сажал меня за руль на своё место, подложив кучу телогреек на сиденье, а сам управлял педалями и рычагами, сидя как бы «пассажиром». Помню разинутые от удивления рты бойких ходоков на просёлочных дорогах, видевших «водителем» девчушку. Дядя Гена хохотал, глядя на них, а я наголову «вырастала» от распиравших грудь гордости и счастья. Только пыль столбом за машиной!
Когда дядя Гена изредка подъезжал к нашему крыльцу, чтобы забежать за советом к бабушке или поприветствовать приезжавшую каждое лето из Ленинграда её младшую сестру тётю Ксану, актрису ТЮЗа Александру Александровну Попову, я потихоньку смывалась из дома. Пока гость находился у нас, забиралась в кабину полуторки и, повторяя действия шофёра, изо всех сил нажимала на все педали и дёргала рычаги. Случалось при этом, что автомобиль «зауркивал» и рывком немножко подавался вперёд. Отчего это происходило, конечно, не понимала, но охватывала безумная радость: я сама завела машину и немножечко проехала на ней! До сих пор во сне, бывает, появляется эта «картинка» и всегда радует меня той, детской, наивностью, хотя я уже 20 лет уверенно езжу за рулём.
Автопарк в Кужерах в 50‑е, послевоенные, годы был интересный. Основа — грузовики: полуторки, ГАЗ‑51, даже американский «Студебеккер». Не помню марку, но были и такие грузовики, в огромных зелёных цилиндрах которых, по обеим сторонам кабины, жгли для энергии деревянные чурочки… Из легковых — вездеходы «козлики»: для районного руководства и директоров стеклозавода и промкомбината. На светло‑серой исполкомовской «Победе» красоваться можно было только в сухую погоду. Как‑то ехали попутно мы с бабушкой на ней до Шелангера, засели у Сухого озера километрах в 10–15 от посёлка. Что могли водитель да пожилая женщина с девчонкой?! А вытащила «легковушку» из месива… обыкновенная крестьянская лошадь! Подвода, на наше счастье, оказалась рядом в пути. Для меня, ребёнка, это было живое чудо: чтоб лошадка машину вытащила!!!
Помню глубину горечи и разочарования, когда за мной, переболевшей скарлатиной, в Кужерскую больницу приехала бабушка на этой самой серебристой «Победе». А я ведь просила приехать на вороной Победе — резвой лошадке из районной милиции! Так и вижу из окна больницы, сквозь слёзы, как на мост через Кужерку, у озера, въезжает серебристая «Победа», а не грациозная тонконогая Победа…
Уж если вспоминать о технике в Кужерах нашего детства, так нельзя умолчать о самолётах. Раза три‑четыре за мои школьные годы прилетали и садились на ровной «горе» за озером (теперь там сосняк!) небольшие самолёты, как мы называли «кукурузники». Летит он, гудит над посёлком и, вроде, намерен садиться — тут детвора со всех улиц, сверкая пятками, и взрослые тоже бегом устремляются на гору. Ну точь‑в‑точь как в кинофильме «Мимино», жители горного аула бегут к вертолёту. Проталкиваемся по возможности ближе к небесной диковине, чтоб лучше разглядеть её и лётчика. Зачем прилетали, мне неведомо, а вот как ветрище дует, прямо с ног сдувает при взлёте самолёта, отлично знаю. И ведь какие дисциплинированные мы были: ни ограждений, ни милицейского кордона, а скажут лётчики: «Отойдите, мол, взлетаем, отойдите подальше» — и все как один выполняют, не мешкая и не мешая.
Не забыть мне и «картинку» Кужер с высоты птичьего полёта. Это было, когда мы с бабушкой, обе первый раз в жизни, летели на самолёте 27 июня 1960 года рейсом Казань—Йошкар‑Ола. Самолёт Ан‑2, высота полёта 300 м, скорость 200 км/ч. «В самолёте был страшный шум, поэтому нужно уши затыкать ватой. Предметы очень уменьшаются, становятся как игрушечные. На самолёте летать очень интересно», — записала я, тринадцатилетняя, свои впечатления ровно полвека назад.
Итак, каким я увидела наш посёлок сверху? Вижу среди лесов — извилистая лента реки с песчаными берегами: Илеть! Через мгновенье — озеро с заводской трубой на берегу, штабеля дров; напротив — большой Дом Советов на площади (название административного здания со времён райцентра осталось, хотя на дату полёта в нём уже размещался детский дом), ровная сеточка улиц и даже фигурки людей на них!!!
— Кужеры! — пыталась перекричать шум самолёта в ухо бабушки. Но она боялась смотреть вниз. А я ну просто прилипла к иллюминатору. Вот уж и Кужеры миновали… Посадка в Морках. Снова взлёт. Но все остальные «кадры» воздушного путешествия стёрлись из памяти. Летели мы с 10:00 до 11:50. Чистое время полёта — 55 мин.
К темноте нам было не привыкать. Электрификация посёлка заключалась в том, что на стекольном заводе был специальный цех, где стояли два огромных локомобиля, похожие на паровозы без колёс. Начальником электроцеха работал отец моего одноклассника Валеры Аркатова, поэтому с ним у меня был доступ на этот гудящий объект. Отец Валеры, весь чёрный от мазута, что‑то кричал ему, а я с замиранием наблюдала за мерным движением системы рычагов и поршней «адских» машин. Они, бывало, выходили из строя, и тогда все в домах сидели с керосиновыми лампами. При таком слабом освещении частенько приходилось учить уроки, читать взахлёб книжки, а результат — испорченное на всю жизнь зрение…
С Валеркой мы сидели на одной парте. Его большие голубые глаза и длиннющие, загнутые вверх ресницы не шли ни в какое сравнение с глазами других мальчишек. Мои ресницы тоже были предметом зависти многих девчонок. Мы с Валерой придумали измерять длину ресниц спичками, уложенными на них. Отставала всего на одну спичку: его ресницы удерживали по четыре.
Керосиновая лавка работала раз в неделю на окраине посёлка, за которой рукой подать до лесоучастка Красная Горка на реке Илеть. С вёдрами на коромыслах, с бутылями на ручных тележках (зимой — на санках) подтягивалась к строению сарайного типа внушительная толпа. Мы с бабушкой несли керосин, стараясь не плескануть из ведёрок на дугообразных коромыслах. Дома разливали по «четвертям» — высоким бутылям с длинными узкими горлышками. Запаса горючей жидкости от одного такого похода хватало на несколько месяцев. Бабушка научила меня заправлять керосинку и лампы, очищать от нагара фительки, чистить «ёршиком» ламповые стёкла — 5‑ти, 7‑ми, 10‑тилинейные, в зависимости от объёма керосиновой лампы. Лампы зажигали — волшебный полумрак‑полусвет: превосходный антураж для рассказывания сказок и небылиц. Но у жителей посёлка такое сопровождение прилагалось ко многим часам и дням жизни. При переносе этого источника освещения из комнаты в комнату… — копоть из трубочки стеклянного грушевидного навершия светильника.
Пожары. Редко, но случались в посёлке. Заслышав устрашающий звон пожарного колокола (или битьё по железной «болванке» — не помню, скорее всего, то и другое), все жители бежали в сторону задымления на помощь. Вёдрами — с реки или из редких в посёлке колодцев — бегом носили воду. Пожарники с единственной пожарной машиной, как могли, помогали. Но основное в победе над огнём было то, что наваливались «всем миром». На моей памяти тушили обычно быстро. Но когда несколько дней горел лес «за вышкой» (так назвали один из ориентиров посёлка с высоченной лесной сторожевой вышкой на горе, за лесничеством и амбулаторией) и пожар уже приблизился к посёлку, то всё взрослое население, в том числе учителя и ученики старших классов, несколько дней кряду выезжало рано‑рано утром на грузовиках помогать пожарным. Нам, детям и старикам, было очень страшно смотреть на чёрное небо над Горой; ночами там явственно сверкал огонь. Летали за озером самолёты пожарной авиации, прибыли пожарники со спецмашинами из Морков, Йошкар‑Олы, Казани. Помню, бабушка с пожара возвращалась поздними вечерами взволнованная, вся в саже, с запахом гари, просто без сил. Посёлок отстояли, а леса сгорело много. Этот пожар полыхал в середине 50‑х…
Сколько вырубок, пожаров перетерпел наш сосновый лес в окрестностях Кужер, но никогда не было заметно бедственного поредения зелёного богатства. И как чисто, далеко было видно в лесу вдоль стволов! То, что предстало мне в 2005‑м, после долгой 37‑летней разлуки, не поддаётся описанию и… приятию. Вырубить всё вдоль чистейшей речки Кужерки, за бывшей пекарней, в сторону Сухого озера и Керебеляка, уничтожить мачтовые сосны до Красной Горки и вокруг неё по правому берегу Илети, за озером Кужер — на любимой Горе нашего детства, в сторону Кульбаша и за амбулаторией… Да впридачу на всех порубках разбросать, оставить обрубленные ветви и сучья, искорёжить не только дороги, но и мох на пригорочках сосновых!.. И лесовозы, лесовозы с золотистыми длинными брёвнами по посёлку — в сторону моста через Илеть; на лесовозах, в основном, номера 16‑го региона. Как после этого всё называть?! А мы, многие поколения кужерских школьников, сажали хвойные сеянцы, старались, оплакивали надломленные при посадке или на прополке малюсенькие сосенки… Хороший густой деловой лес растёт сотню лет, а вырубить, извести, уничтожить его можно за несколько годков.
Не только будни…
Праздники отмечали дружно. Задолго до демонстраций (мы называли такие праздничные шествия парадами) оттачивали движение в колоннах. Взрослые на своих предприятиях, дети — до начала уроков. Мы, ученики, покидали свои дома на полчаса-час раньше, строились во дворе школы и под руководством учителя, школьного военрука Вениамина Афанасьевича Леднева, маршировали, выполняли его команды на месте в строю или рассредоточившись.
Праздничную колонну возглавляли рабочие и служащие завода «Красный стекловар». Затем шли работники Кужерского промкомбината, лесничества, торговли и общепита, интеллигенция — врачи, библиотекари, учителя. Замыкали шествие школьники по классам: впереди — старшие, сзади — малышня. Пионерская дружина вышагивала со знаменем, с горнистом и барабанщиком. Очень торжественно. В колоннах несли транспаранты, портреты вождей, обрамлённые душистыми мягкими лапками пихты, красные флажки, веточки с яркими цветами. Их мы сами, школьники, ловко скручивали из цветной гофрированной и папиросной бумаги. На заводской площади, называемой «центром», строились в каре перед трибуной. Ею служил кузов грузовика с откинутым бортом, украшенный живыми ёлочками и красными панно с лозунгами. Ораторы из руководителей района, представители от рабочих, интеллигенции, обязательно — ученик из школы поздравляли трудящихся и молодёжь, демонстранты слушали, дружно подхватывали «Ура‑а‑а!!!». После поздравительных речей проходили торжественным маршем под чёткие команды громкоголосого, подтянутого, усатого военрука. Все — радостно возбуждённые, улыбающиеся, праздничные. Два раза в году, 1 мая и 7 ноября, на таких парадах увидеться могли буквально все жители посёлка. По окончании демонстрации расходились по домам за накрытые столы. Днём для детей «крутили» киносборники либо мультфильмы. Вечером — семьями собирались в клубе на концерт, даваемый обычно местной художественной самодеятельностью: поселковым женским хором или школьниками. Кто не хотел расходиться — оставались на танцы, теперь называемые дискотекой. Хорошо всем!
Многолюдно было и на выборах, обычно в марте. В одноэтажном помещении начальной школы и во дворе гремела музыка с 6 утра до полуночи, работал буфет. Задрапированные синей тканью кабинки в актовом зале манили таинственностью… В них заходили только поодиночке, с важными листками бумаги, сложно называемыми бюллетенями, а выйдя, аккуратно опускали их в урны, запертые на замочки. Люди приходили голосовать сосредоточенные, проникнутые важностью момента. Во дворе школы наготове стояло несколько подвод из конюшен стекольного завода и промкомбината, для того чтобы с урнами для голосования объехать на дому очень пожилых или больных кужерцев. Ездили также до Красной Горки и на Подучасток, километров за пять от школы, в дом престарелых. Вот было раздолье: агитаторы‑уполномоченные, обычно учительницы или библиотекарши, доверяли мне быть возницей! Вожжи в руки — и по весеннему, уже крупчатому снегу, по нарезанным и наезженным острыми полозьями саней колеям: вперёд, бурки‑каурки… Под санями скрип, полозья рвут снег, на раскатах дороги их заносит так, что сердце заходится. Овальный вираж «веером», лошадка сбавляет ход, справляется с заносом, перекосившим оглобли, выравнивается — и опять резво кидает комья сбитого снега из‑под копыт в передок саней. Снежная дорога струится навстречу под мелькающие конские ноги и убегает назад потревоженной белой лентой; нас потряхивает на ухабах: только держись. Э‑ге‑гей, залётная!…
Скоро конец учебного года. Весенние праздники прошли, 1 и 9 мая; «высокое напряжение» идёт на спад. Тем более что за дни «отдыха» во всех почти огородах картошка посажена… Кругом дурманит запах черёмухи, а скоро и сирень распустится.
Май полышет, как пенный пожар,
и луна, напрягая все силы,
хочет так, чтобы каждый дрожал
от щемящего слова: милый!
Юность и Сергей Есенин — с нами! Вечерами уже гремит музыкой танцплощадка, в школе в солнечные дни высиживать невмоготу. Окрест Кужер цветут весенние цветы, особенно ландыши. Запах их и свежих трав — в школе, дома, на танцах.
С уроков убегаем купаться на озеро; боязно и радостно проявлять самостоятельность! Учителя журят, а сами втихомолку посмеиваются. Это теперь понятно: с нами они «купались» в своей юности, молодости…
Первая любовь
Влюблённость в одноклассников помню с 3–4 класса. Дружила тогда с шатеном Вовой Ивановым, а с 5‑го — с белокурым кудрявым Юрой Ильиным. На уроках перекидывались записочками с «тайнописью», акростихами в прозе, на резинках для рогаток выводили чернилами «Я тебя люблю», что можно было прочесть, лишь буквально растянув послание. Бывало, вместе учили уроки, задерживаясь в школе. Катались на лыжах, собирали с раскидистых коренастых сосен зелёные крепкие шишки на семена для лесничества, вечерами по несколько «парочек» гуляли по едва освещённому посёлку либо месили снег на задворках, за сараями, выходящими на огороды. Это — мои подружки и также одноклассники Зина Листвина, по‑моему, с «математиком» Славой Жижиным, Рая Бутенина с дылдой Валерой Вараксиным. Наши тусовки заключались в мечтательных беседах, обсуждении школьных дел, «подкалываниях», валянии друг дружки в снегу, навалившись на одного «всем миром». Пробовали даже курить иностранные сигареты, привозимые приезжавшими на побывку старшими братьями или соседями наших ухажёров: «Кэмэл», «Кент». Это казалось нам очень круто! Летом гурьбой бегали купаться на озеро по многу раз в день.
В 8‑м «увела» у Али Архиповой черноглазого красавца Толю Вшивцева, детдомовца. Модно было тогда возить свою девчонку на велосипедной раме. Местом сборов и общих катаний у нас был «садик». Так все называли огороженную территорию‑каре между столовой, двумя деревянными двухэтажными домами, отделением милиции с жилым «милицейским» домом, библиотекой и детским домом с его длинным глухим забором от моей улицы Дзержинского до Советской.
Сколько ни сажали мы каждую весну деревьев в «садике», они почему‑то не приживались, а название закрепилось. Футбольное поле, спортивный сектор с беговыми дорожками до 800 м, танцплощадка под открытым небом и «моя» тропинка метров 300–400 через «садик» в школу незабвенны!
Так вот, когда Толя катал меня на раме, он шумно дышал за моим ухом. Мне думалось, что ему нелегко возить такую «тяжесть», и я часто отказывала в подобном внимании своему ухажёру. Нашим связным был Вова Ягайдаров, мой одноклассник, тоже детдомовец. Общались мы на «птичьем» языке: он был Воробей, Воробышек (худенький, хрупкий, светлоглазый, в круглых очках), Толя — Соловей, я — Ласточка. Анатолий Вшивцев вдохновил меня на высший успех в драматической роли. Наш восьмой класс ставил концерт (не оговорилась: концерты мы «ставили») на 23 февраля. С Зиной Листвиной играли «сцену письма» Татьяны Лариной Евгению Онегину. Зина — няня, я — одноимённая героиня поэмы Пушкина. При свече, за столом, с гусиным пером в руке, в длинной шёлковой ночной рубашке моей бабушки, с распущенными волосами: «Я к вам пишу. Чего же боле? Что я могу ещё сказать?!..»
Мне рассказывали после этой сценки (в которой играла фактически саму себя и — для того, кто в зале), что у многих зрителей слёзы выступили на глазах, в том числе у строгого учителя Вениамина Афанасьевича Леднева: он даже поспешно вышел из школьного актового зала. А летом Вшивцев стал дружить с девчонками из класса помладше: Надюшей Поповой и Верой Светлаковой. Сожалела ли я?..
С началом нового учебного года обратила внимание на парня из десятого класса с очень умными, в мерцающих «огоньках», желтовато‑карими глазами, бесшабашного и интеллигентного Сашу Анисимова, сына директора стекольного завода Михаила Фалалеевича. В нашей дружбе с Санькой каждый получал «сторицей». Я почти сутками читала те книги, о которых он упоминал, помимо программных школьных, чтобы быть «на уровне» с ним; он, старше, увлекал меня мечтами о неведомых мирах, дальних странствиях, о реальном будущем. Но чтобы оно было реальным и у него, не очень‑то жаловавшего учёбу и отстающего в грамотности, мне, отличнице в школе, не стыдно было заходить по утрам за «соней», растормошить его и вести по посёлку в школу «под конвоем», нередко двойным — с подругой Флорой Швецовой.
Никогда мы не были чопорными, манерными. Как большинство детей и подростков, были остры на выдумки и безобидные шалости. Хотя… Некоторые из них могли бы окончиться плачевно: например, стрельба в лесу из поджигов. Эти самодельные деревянные «пистолеты» или «обрезы» мальчишки страсть как любили мастерить. Из них втихаря палили «огнём» с применением пороха (его ребята таскали у отцов‑охотников). Санька позволял мне «стрельнуть», и я безмерно была горда вовлечением в мальчишечьи забавы. Об опасности даже не задумывались, как и в случаях, когда взрывали в костерках на Илети охотничьи патроны… Бывало, подбрасывали во дворы, к крыльцам нелицеприятных людей что‑либо «этакое», пугающее, но — не до обмороков; прикрепляли к окнам «птичек‑стучалок»: дёргаешь такую «пташку» за крепкую нитку, сидя поодаль, она в стекло тук‑тук‑тук. Хозяева выглянут или на крыльцо выйдут — никого.
В выпускном классе мне удалось подтянуть Александра с его друзьями‑одноклассниками Тахиром Хисматуллиным, Вовой Кудриным, Мишей Светлаковым по русскому языку и литературе перед сдачей экзаменов на аттестат зрелости за 11‑й класс: они писали диктанты, я тут же их проверяла и сообща разбирали ошибки, закрепляли правила правописания в головах и на бумаге. Это пацанам очень пригодилось в дальнейшем. Как общую победу, мы все вместе отмечали получение ими «путёвки в жизнь»: на школьном выпускном вечере и следующим днём, по традиции, на берегу нашей любимой реки Илети и в сосновом бору…
Саша служил в армии под Читой, затем работал на металлургическом заводе в Челябинске. Его письма празднично озаряли жизнь. Никому не давала читать их. Каждое письмо раскрывала уединённо, уйдя, а порой даже уезжая на велосипеде в самые любимые уголки леса или к кульбашинским полям, на которых совсем недавно вместе работали на колхозной картошке. И всё‑таки закрадывались сомнения: крепка ли наша дружба и любовь ли это, если к лошадям Саша был равнодушен. Смогу ли я перейти на его сторону… Но всё как‑то само собой разрешилось, не без переживаний, конечно.
Спустя год и я окончила школу. А ещё через два‑три года мы, живя в разных городах, потеряли друг друга. За несколько десятков лет мало что обиняком слышала о нём, потому что жизнь подхватила в свою «воронку», закружила, увлекла. Помнится, он собирался поступать в лесотехническую академию. А стал — юристом. И вот его, мечтателя, умницы, уже нет восемнадцать лет…
Помню всю нашу двухлетнюю кужерскую дружбу до мельчайших подробностей, переписку, дававшую столько тайного ожидания и счастья обладания заветными конвертиками из рук почтальонки тёти Гали Гизатуллиной. И даже мой кумир Михаил Юрьевич Лермонтов причастен: «Я не унижусь пред тобою. Ни твой призыв, ни твой укор не властны над моей душою…».
Плывём? Плывём!
О, как наш класс мечтал съездить куда‑нибудь далеко‑далеко!
…Для этого без устали собирали металлолом, макулатуру, были первыми в лыжных гонках и лёгкой атлетике, ездили с шефскими концертами на подучасток (в дом престарелых), на лесоучасток Красная Горка, в деревни Кульбаш, Арино, сёла Коркатово, Нур‑Шари, Сотнур, Чодараял, Ярамор, райцентр Морки, зарабатывая очки в первенстве «Лучший класс» нашей Кужерской средней школы. Благо, в школе для поездок был замечательный грузовичок‑«полуторка». В случае победы наш классный руководитель, «литераторша» Анна Семёновна Носова‑Карнаухова, пообещала свозить нас в Москву на новогоднюю ёлку чуть ли не в Кремль или летом, на экскурсию. Многие из моих однокашников не то чтобы в Москве — в Казани, за 50 вёрст, не бывали!
Увы! Коллективные радужные мечты оказались несбыточными. Вспыльчивый, неуравновешенный характер «классной» перечеркнул их из‑за невыученного кем‑то из нас урока литературы.
Но зато! Зато в июне 1961 года, по окончании восьмилетки, нам улыбнулась настоящая сказка: путешествие вниз по Илети на плавсредствах.
А подарили нам это фантастическое путешествие настоящие мужчины: учителя физкультуры Вениамин Афанасьевич Леднев (ещё он преподавал черчение, столярно‑токарное и военное дело; сокращённо именовали его военруком школы) и Евгений Иванович Ипатов (преподавал «машиноведение» и обучал ребят на «полуторке» азам вождения автомобиля). Наш класс, действительно, ярко отличался в спорте и художественной самодеятельности. Великолепное вокальное трио: Зина Листвина, Аля Аркатова и Галя Светлакова. Та же Галя — необыкновенно гибкая «человек‑змея». Танцевальная группа из шести девочек с танцами народов мира. Театральные актёры и кукольники — почти весь класс. Замечательные футболисты Юра Матрёничев, Слава Жижин и Петя Батуев. Тот же Пётр — баритон в сольном пении и трубач поселкового духового оркестра… Вот и собрались в поход те, с кем «не страшно идти в разведку».
Наши наставники предложили не обычный турпоход, а — комбинированный: на автомашине в сторону истоков Илети, а затем — сплавиться вниз по ней, притоку Волги, до Кужерского моста. Конечной точкой автомобильного маршрута стала деревня Фадейкино, далеко за районным центром Морками, в верховьях Илети. Там — старт нашего плаванья.
За рулём «полуторки» Евгений Иванович, остальные — в кузове. Погода солнечная. Теплынь! Всю дорогу мы, восемь девчат и пятеро ребят, шутили, радовались, вдохновенно распевали бравые песни типа: «У гор Уральских возьмём красоту, у рек уральских возьмём широту, и куда ни пойдём, всюду счастье найдём и отыщем свою мечту…»
В Фадейкине два учителя, подкреплённые «ординарцами» Славой Жижиным, Рашидом Габдуллиным, Валерой Черепановым и закадычными друзьями Юрой Матрёничевым с Петей Батуевым, на берегу Илети споро связали крепкий плот с двумя рулевыми управлениями, на носу и корме, в виде длинных досок, укреплённых на осях. Брёвна подвернулись тут же, на берегу, оставшиеся после весеннего сплава леса. Евгений Иванович посигналил на прощанье и умчал обратно, в Кужеры.
Не теряя времени, мужская половина нашего отряда сразу поплыла на плоту опробовать его на предмет надёжности, плавучести. Мы же, великолепная восьмёрка, вились по прибрежной тропке. Счастьем было уже то, что — без рюкзаков и на свободе!
Вскоре нас позвали к воде и быстренько разместили кого на плоту, кого — в большой лодке, обнаруженной в склонившемся над рекой ивняке.
— Одолжим на время. После сплава вернём, — заверил Вениамин Афанасьевич.
Мы беспрекословно верили ему. И на уроках черчения, и на физкультуре — строгому и справедливому учителю, лётчику или штурману, как мы слышали, в Великую Отечественную войну. А когда на тренировках к марш‑парадам 1 мая и 7 ноября командный голос военрука школы Леднева требовал от нас: «Стро‑о‑йсь!», «Печатать шаг!», «Налеее‑во! (Напрааа‑во!) шаа‑гом ма‑а‑рш!», «Прямо! Прямо!» — хотелось из кожи вон вылезти, но образцово подтянуться, пройти чётким строем, произвести блестящее впечатление…
Погони на реке не было. Безмерно счастливые, «мы плы‑ли по те‑че‑нию сторо‑оо‑нкою родной…».
На обед приставали вблизи деревенек и по очереди, вдвоём‑втроём, бегали от избы к избе купить картошки, молока, хлеба. Ах, какие это были яркие этнические поселения: крепкие, с неспешным старинным укладом, со статными, опрятно и многоцветно одетыми женщинами! А хлеб — не магазинный, а домашний: круглый ржаной каравай, хорошо пропечённый до хрустящих корочек в русских печах, незабываемо вкусный! Консервы, крупы, соль, чайную заварку, сахар, конфеты мы привезли с собой из дома. Мальчишки успевали наловить рыбы, дежурные разводили костерок, и вскоре ароматная уха и чай со смородиновым листом царствовали на бивуаке.
Для ночёвок выбирали безопасные полянки на крутом берегу. Костёр‑ночник из брёвен научились складывать и экономно жечь, иначе стражу лагеря будет зябко вне палатки. Дежурили по очереди, поодиночке, часа по два‑три.
Помню, в предрассветной мгле, когда глаза, видимо, слипались, а в голове бродило всякое, привиделся мне надвигающийся медведь или волк. Сказками‑то с детства напичкана! Как рвану с пенёчка у костра — к палатке. Прямо в ноги Вениамина Афанасьевича! Чуть было не заорала благим голосом. Вот перебудила бы всех. Дыхание спёрло, сердце колотится. Но всё ж пригляделась ещё, затаившись. Оказалось, куст в тумане зрительно увеличился и слегка закачался на утреннем сквознячке. Вот и глюкануло меня! Хорошо, что никто не проснулся. А то на смех бы подняли. Хоть и шутливо, конечно, но… всё‑таки! Например, Зина Листвина, панически боявшаяся не только змей, но даже — ужей, при виде их была приведена в чувство громовыми репликами бравого усатого командира нашего отряда:
— Увидела? Не паникуй! Соберись! Кого тронет этот безобидный уж!? А то — сразу в крик!..
Все пять дней плаванья, на привалах, купались, кувыркались, дурачились, рыбачили, пели. Да на плоту и лодке — также. Благо, запевалы Зина Листвина с Алей Аркатовой, Флора Швецова с Раей Бутениной, подружки Майя Смоленцева и Лидочка Иванова за песней в карман не лезли.
Однако всякая сказка кончается… За поворотом реки появился наш Кужерский мост через Илеть — ниточка в сторону Нур‑Шарей, Казани. Не теперешний бетонный, на «полтарушке», а деревянный, вблизи известных на всю округу Заливных лугов в трёх километрах от Кужер. Чуть ли не каждую весну рушило мощным ледоходом часть этого моста. Его к лету восстанавливали. А бывало, и вовсе сносило вниз по реке. Помню времена, когда паром курсировал, заменив его: вдоль троса, бревенчатый, с бортиками, всё путём. Даже грузовики, подводы переправляли…
За мостом мы расстались с лодкой и плотом. Бодренько, с почти пустыми рюкзаками, гурьбой пришли в посёлок. Кто знал тогда, что это будет единственный такой долгий поход нашего класса (и то не в полном составе). Такой исключительный, незабываемый комбинированный маршрут Кужеры — Фадейкино — Кужеры. Спасибо нашим учителям и школе!
С лошадьми — постоянно
Однажды табор цыганский, до 10 кибиток, проезжал мимо, через посёлок, со стороны Казани. Цыгане за озером дня три стояли, и мы боялись ходить купаться. Если только кучей малой и в сопровождении взрослых. Помню откормленных, холёных вороных и гнедых лошадей табора, привязанных к соснам и лениво отгонявших хвостами слепней. И костерки, на которых приезжие готовили себе пищу. И чернявых несмелых ребятишек на телегах и возле них, и ни на шаг дальше!
Но мы и сами старались быстрее проскользнуть мимо экзотического бивуака. Даже лошадей цыганских я не разглядывала внимательно, хотя оторвать меня от этих животных было вообще трудно.
Наперечёт всех рабочих лошадей в посёлке знала «в лицо»! 25 — на конюшне стекольного завода, 18 — в промкомбинате, 5 — в районном отделе милиции, по 3 — в лесничестве и райпотребсоюзе, по одной — при исполкоме, Кужерской средней школе, больнице, у лесника дяди Миши Меркушева, отца моей одноклассницы Тамары, Томки…
После рыжей строгой лошадки Майки при школе я, будучи уже «в пионерах», на несколько лет «прилепилась» больше всего к конюшне завода, где самым любимым коником был белоснежный Герой, 1952 года рождения. Небольшой, ладненький, крутобокий, очень добрый…
Привожу свой список 22 заводских лошадей и 9 жеребят из заветной зелёной записной книжечки году этак в 1957–58 (мне 10–11 лет). Сегодня детское моё описание конских мастей с приметами вызывает у меня, 73‑летней, грустно‑тёплую улыбку как специалиста — зоотехника‑коневода, а горькие слова финала почти под каждой кличкой совсем молодых ещё лошадей и жеребят — прорвавшееся уже тогда, в конце 50‑х, и не остывающее десятки лет негодование… Ведь как работники по‑доброму относились к своим подопечным! На обычной конюшне рабочих лошадей всегда был порядок: коридор подметён, сбруя развешена, лошади сыты и напоены. Над каждым стойлом — дощечка‑табличка с кличкой и возрастом животного. До сих пор у меня хранятся пряди волос из грив или хвостов многих лошадок тех лет…
Итак, мой реестр «Лошади завода». (Почти на всех них хотя бы по несколько раз ездила верхом, кроме очень строгого Сынка, а также строговатой и «уносной» Буланки и жеребцов.)
Слева:
1. Орлик — вороной, родился в 1948 году. Высокий.
2. Ермак — светло‑серый, с коричневой мордой, грива и хвост чёрные с проседью. Четыре ноги чёрные до половины. На крупе коричневые пятнышки. [На самом деле, Ермак — гнедо‑чалый; прим. здесь и в дальнейшем автора, Т. Л., февраль 2019] Родился в 1950 году. Высокий. Зарезали.
3. Майка — табачно‑коричневая. Невысокая, вся одним цветом. [На самом деле, Майка — бурая] Голова — маленькая, красивая, уши изогнуты. Уже старая. Родилась в 1945 году. Зарезали.
4. Мальчик — чёрно‑бурый. [На самом деле, Мальчик — вороной с подпалинами] На лбу большое белое пятно. Родился в 1951 году. Высокий очень. Зарезали.
5. Буланка — жёлто‑белая. Грива светло‑коричневая и хвост. [На самом деле, Буланка — солово‑саврасая] Родилась в 1951 году. Высокая.
6. Сынок — жёлто‑песчаного цвета. На морде белая полоса. Задняя нога, левая, немного белая. Грива чёрно‑коричневая и хвост. [На самом деле, Сынок — буланой масти; во лбу звезда, переходящая в узкую проточину до ноздрей; л. з. по венчику неровно бела] Родился в 1950 году. Средний. Продали.
7. Лента — серая в яблоках. Хвост и грива тёмно‑серые. Родилась в 1952 году. Очень высокая. Зарезали.
8. Весёлый — коричневый. Грива и хвост чёрные. Задняя нога, правая, немного белая. [На самом деле, Весёлый — гнедой; п. з. в бабке неровно бела] Родился в 1951 году. Высокий.
9. Сорока — коричневая [гнедая]. Грива и хвост чёрные. Родилась в 1948 году. Невысокая. Продали.
10. Лимон — коричневый [гнедой]. Грива и хвост чёрные. На лбу небольшое белое пятнышко. Задние ноги немного белые. Родился в 1954 году. Жеребец. Высокий очень. Сдох [правильный термин — пал] в 1959 г.
11. Чайкал — рыже‑тёмно‑жёлтый. Грива и хвост чёрные. [На самом деле, Чайкал — гнедо‑чалый] Задние ноги белые. На лбу чуть заметное серповидное белое пятнышко. Родился в 1948 году. Средний. Зарезали.
12. Рига — черно‑бурая, тёмно‑коричневая. Грива и хвост такого же цвета с проседью. [На самом деле, Рига — караковая] Родилась в 1952 году. Высокая очень. Зарезали в 1958 году.
13. Арап — орловский рысак, чёрно‑бурый. Грива и хвост чёрные. [Т. е. караковой масти] На лбу белое пятно. Родился в 1945 году. Высокий очень. Зарезали.
14. Любка — вороная, вся. Задняя нога немного белая. Родилась в 1957 году. Молодая. Среднего роста. Уже возит грузы — в 1959 году.
Справа:
15. Герой — чисто белый. Глаза чёрные, умные. Голова красивая, уши изогнуты вот так, вовнутрь (рисунок). Грива густая, длинная, хвост пушистый, длинный. Очень красивый, маленький. Родился в 1952 году. Низкий. Хочу его купить, когда вырасту и буду работать.
16. Анька — коричневая [гнедая]. Хвост и грива чёрные. Родилась в 1942 году. Средняя. Зарезали.
17. Моряк — табачно‑коричневый. Грива и хвост темнее тела. [На самом деле, Моряк — бурой масти] На лбу крошечная звёздочка. Родился в 1951 г. Высокий. Зарезали.
18. Звезда — мастью, как и Моряк [т. е. масть бурая]. На лбу пятнышко белое. Родилась в 1945 году. Средняя. Зарезали.
19. Сиротка — жёлто‑песчаного цвета (правильно: масти). Хвост и грива чёрно‑коричневые. [На самом деле, Сиротка — буланой масти] Родилась в 1951 году. Высокая очень.
20. Быстрая — коричневая‑средне. Грива и хвост чуть темнее её. [На самом деле, при таком необычайном описании масти, Быстрая — тёмно‑рыжей масти] Родилась в 1953 году. Высокая. Немного на ней ездила.
21. Милка — коричнево‑красная. Хвост и грива чёрные. [На самом деле, Милка — золотисто‑гнедой масти] Родилась в 1948 году. Высокая очень.
22. Малютка — табачно‑коричневая. Грива и хвост такие же. [На самом деле, Малютка — бурой масти] Родилась в 1950 году. Средняя. Зарезали.
Жеребята 1958 года рождения:
1. Победа — коричневая [т. е. гнедая или светло‑гнедая]. На лбу белое пятнышко. Родилась 2 апреля 1958 г. Милкина.
2. Сокол — коричневый. Четыре ноги белые до половины. Половина шеи сверху белая. Грива белая колечками. Чёлка чёрная — спереди. По спине и по боку белая полоска. Одно ухо белое, другое чёрное. На лбу большое белое пятно. У мордочки беленькое. Хвост сверху чёрный, в середине коричневый, снизу белый. [Масть на самом деле гнедо‑пегая] Родился 20.04.58. Сироткин. Зарезали.
3. Венера — вся коричневая [т. е. либо тёмно‑рыжая, либо бурая]. Родилась 26.04.58. Майкина. Сдали.
4. Ночка — табачно‑коричневая. На лбу небольшая звёздочка. Ноги все четыре белые до половины. Грива чёрная. Хвост чёрный, а в середине белый. [Эта масть — тёмно‑гнедая в пегость] Глаза маленькие. Родилась 26.05.58. Малюткина. Сдали.
5. Чернышка — чёрная вся [т. е. вороная]. Родилась 29.05.58 у Ленты. Сдали.
6. Звёздочка — коричневая, задние ножки немного белые, а на лбу большое белое пятно [т. е. тёмно‑рыжая]. Грива и хвост пушистые и завитые. Родилась 11.06.1958 у Быстрой. Сдали.
7. Чайка — коричневая, задняя ножка одна немного белая [т. е. бурой масти]. На лбу белое пятно. Грива и хвост пушистые. Ноги тонкие. Родилась 20.06.1958 г. у Звезды. Сдали.
8. У Буланки был светло‑коричневый жеребёнок [т. е. светло‑гнедой] — Салют. Его зарезали.
9. У Сороки жеребёнок светло‑коричневый, как Победа [т. е. светло‑гнедой]. Родился 21 июля 1958 г. Зовут Злодейка. Сдали.
Случалось периодически, что запрещала мне бабушка бегать на конюшню. Тогда я по вечерам, набив карманы пальтишка припасёнными сухарями, пробиралась к конюшне через забор, влезала в незастеклённое окно и в темноте шла на ощупь от стойла к стойлу, чтобы угостить хлебушком «своего» Героя (Геройку), а также вороного с большой белой звездой Мальчика, тёмно‑серую Ленту, буланую Сиротку, бурого Моряка, золотисто‑гнедую Милку, тёмно‑рыжую Быструю, Буланку, гнедо‑чалого Чайкала, бурых Малютку со Звездой, гнедых Сороку и Весёлого…, поплакаться им в гриву на свою несчастную безлошадную судьбу. Лошади тепло дышали мне в лицо и руки, облизывали ладони, вкусно пахнувшие хлебом. В свою очередь, я восхищённо вдыхала их запах, который всю жизнь предпочитаю даже изысканным французским духам…
В те годы я упивалась книгами о лошадях, животных: Сетон‑Томпсон — про мустанга‑иноходца, Вера Чаплина с Чубаркой, Александр Куприн с его «Изумрудом», Лев Толстой — у него много о лошадях, но особенные Фру‑Фру и Холстомер, Тургенев с «Бежиным лугом» — были любимыми авторами. А лошадей я одухотворяла, очеловечивала, обращалась к ним «на равных». И когда бы меня ни спросили, умное ли животное — лошадь, без колебаний отвечала и отвечаю утвердительно.
До сих пор в науке подбирают доказательства к вопросу, думают ли животные? Я уверена: думают. Ведь в общении мы нередко удивляемся, каким образом они «предвидят» действия человека, как различают серьёзность или шуточность его намерений, определяют настроение. В Германии был известен конь по кличке Умный Ганс, который «умел» считать: складывал, вычитал, умножал и даже… извлекал корень. Наверное, он всё‑таки работал совместно с хозяином, улавливая от того незаметные сигналы. Ведь лошади очень внимательные, чуткие и сообразительные животные. Я связана с ними всю жизнь и с уверенностью говорю: они — мыслители. Не только думают, но даже, по моим наблюдениям, делают далеко идущие выводы. А вот и примеры из моих наблюдений.
Мой любимец лет с восьми‑девяти — рабочий конёк Герой — очевидно, прекрасно разбирался в ситуациях и людях. Нас с ним связала крепкая дружба. Как водится, тем, кого мы любим, от нас и достаётся больше всего: и хорошего, и плохого. У Героя была круглая упитанная спинка. Очень удобная для катания верхом. На нём я научилась ездить галопом, потому что поднять его на этот аллюр не составляло труда. Весёлый, жизнерадостный, с задорными глазами, он казался неутомимым. Правда, взор его несколько потухал, когда он возвращался после перевозки стеклопосуды или песка для стекольных печей, а особенно — из многодневных поездок конного обоза в Казань. Но это мне только теперь понятно — почему: ну‑ка на тебя, усталую, предвкушающую заслуженный отдых, навесь ещё чего‑нибудь! А тогда я горела лишь одним желанием: как только мой любимчик ступал на конный двор — распрячь его и очутиться на покатой спине! Каждый день с нетерпением поджидала любимца, совала ему краюшку хлеба, помогала выпрячь и с разрешения возчика Камиля проезжала верхом по конному двору. В хорошем настроении Герой мягко нёс меня, легко переходил на галоп и был послушен в управлении. Но если бывал не в духе или сильно уставшим, то, словно от отчаяния, сам резко срывался в галоп, низко наклонял при этом голову, становясь шарообразным, и я кубарем летела под его передние ноги. Мгновенно останавливался — и больше никаких признаков недовольства. При этом вставал как вкопанный, ни разу не коснулся копытами даже моей одежды, не то чтобы наступить на меня. При повторных попытках переломить его всякий раз я оказывалась поверженной на землю.
Нашу дружбу такие сцены не омрачали. Причём замечательно то, что стоило поехать на нём за ворота конного двора — отвести ли на пастбище или искупать в озере, — тут уж и вовсе никогда не бывало попыток отделаться от меня. Понимал, что еду не ради своей забавы, а — для него? Торжествовал условный рефлекс на траву, водные процедуры? Но ведь нередко выезжала я со двора и просто так, прокатиться «с ветерком» по тихой улице или за посёлком. Откуда он знал, что мною движет?.. (Это — к вопросу «о далеко идущих выводах» лошадей.)
Вспоминаю и Воронка. Высокий, костлявый, осторожный, даже пугливый, недокормленный, а потому как бы ещё более нескладный — когда я с ним уже в классе седьмом познакомилась в один из октябрьских дней на конюшне райпотребсоюза. Не особенно его жаловал возчик‑хлебовоз Белял. Он предпочитал справного гнедого Гордого, тоже с яркой белой звёздочкой на лбу. Жаль мне было обиженного. Из‑за недоедания был он угловат и лохмат, неказист и вяловат, с остро выпирающей холкой и почти заплетающимися ногами. За зиму мне удалось снять Воронка с голодной «диеты». Каким образом? В отсутствие Беляла стала подкармливать боязливого, недоверчивого коня овсецом, ибо нашла на чердаке‑сеновале незапираемый лаз в фуражную. Чаще всего это бывало, когда после вечерней уборки Белял, замкнув конюшню, ворота и калитку конного двора, уходил домой, в дальний конец посёлка. Я, выждав время, возвращалась — через забор. Знала, где лежит ключ от конюшни, залезала через сенной люк на чердак, а там — в фуражную. Спущусь, зачерпну ведром знатную порцию овса, снова — через лаз на чердак, а там — вниз к лошадям через сенной лаз. Воронку — чуть ли не всё ведро высыплю, а сытому Гордому, в соседнем стойле, — на донышке, чтобы не топал, не ржал и не слишком завидовал соконюшеннику. Всё делала в темноте, на ощупь, но бог миловал конских копыт… Обратный ход в фуражную — с пустым ведром, чтобы оставить его на месте. А потом — с конного двора через забор и домой.
На овсе и весенних травах Воронок округлился и признал меня безоговорочно. Прежде, бывало, подойдёшь — он норовит в сторону отпрянуть, а на воле и вовсе в руки не дастся. А тут, помню, уехала на нём без седла километров за пять от посёлка, слезла попасти майской травой на полянках в молодом сосняке, а забраться снова — ну никак: ни пенька, ни кочки, только ложбинки пологие. Поставила его в ложбину, боком к себе, стала сверху разбегаться и запрыгивать. Он ведь не привязанный был, а стоял не шелохнувшись, пока третья, четвёртая или пятая моя попытка не удалась!
Считаю, что Воронок сделал тогда сознательный выбор: не убежал от настырной тринадцатилетней девчонки, а остался, не бросил друга.
Лошади никогда не подводили людей за всю 5‑тысячелетнюю историю после их приручения. А вот люди распоряжались ими по своему усмотрению и думали, и поныне думают за них… Как? По‑всякому. Где‑то бережно и с любовью относятся в государствах к отечественным породам, где‑то холят и лелеют коней. Но лошадям моей страны досталась с 50–60‑х плохая доля. Затмила умы электрификация, механизация, химизация «всей страны», выкашивали лошадей табунами: мол, как тягловая сила не нужны, а породистые «дармоеды» тоже ни к чему… Героически сопротивлялись коневоды, конники истреблению, спасали, прятали элиту, но лет за семьдесят видим картины безлошадных деревень и сёл, нет прежних роскошных табунов ни в южных просторах, ни в северных. Многие уникальные породы, такие как: донская, терская, орловская рысистая, тяжеловозные — владимирская, русская, советская — дышат, можно сказать, на ладан к 2020 году…
Страстно мечтала я выкупить Героя (Геройку!), когда окончу школу и заработаю денег; подсчитывала, что ему тогда лет 15–17 ещё только будет, а живут лошади 25–30 годиков и побольше! Не получилось: правительственная политика конца 50‑х и в 60‑х продиктовала: лошадей — под нож. В 1958 году на конюшне появилось девять жеребят. Мы с Зиной и Раей шефствовали над ними с разрешения директора завода Михаила Фалалеевича Анисимова, дали им клички, всех научили ходить за нами в поводу, а самых старших, светло‑гнедую Победу и пегого Сокола, заездили под верхом, прямо на пастбище, при их покладистых матерях Милке и Сиротке. Жеребята росли ручными! В моей заветной записной книжечке 1957–60 годов все лошади из конюшни стеклозавода коротко описаны красивым почерком: клички, масти, характеры, где стояли… А несколько позднее почти под каждой кличкой взрослых и жеребят помечено моим же, но дрожащим нечётким пером: «зарезали», «продали», «сдали»…
Бабушка моя — всегда!
Каждое лето бабушка возила меня, и дошкольницей, и школьницей, к родителям в гости в Западную Украину, где они жили, а с 1957 года — в Башкирию, куда переехали. Когда родители купили машину, стало возможным ездить по красивейшему холмисто‑горному Предуралью, на широкую Каму в крутых берегах — Елабуга, Набережные Челны, а то — в знойное Оренбуржье, где мне повезло промчаться низким галопом на горячем сером коне по ковыльной степи. Как сейчас помню и привольную степь цвета спелой ржи, и статного тёмно‑серого ретивого, и захватывающую дух скачу!.. Часто отправлялись из посёлка нефтяников Серафимовского за тридцать километров купаться и рыбачить на привольное озеро Кандры‑Куль. Отец, главный геолог нефтепромысла, голубоглазый профи, статный, спортивный и предприимчивый, всегда находил мне лошадей покататься верхом, обещал даже купить жеребёнка и, когда я училась в девятом классе, дал денег на его покупку. И всё‑таки, всё‑таки…
— Танёк, как мы прокормим жеребёнка?! Ведь он вырастет. Я косить не в силах, ты ещё мала, а на лошадь травы да сена ой‑ой‑ой сколько надо…
Убедили эти простые доводы. Тем более что вплоть до 90‑х годов лошадей в частной собственности держать разрешалось лишь в азиатских республиках или в исключительных случаях. А где мне жить — так только здесь, в марийских лесах, в насквозь деревянном доме, на природе, при прозрачной речке и озере с «беленьким песочком» по берегам, с нектаром соснового воздуха круглый год! Да и куда лучше, вольней, добрей, уютней жилось нам с бабушкой в нашей вовсе не благоустроенной двухкомнатной квартирке в бревенчатом 6‑квартирном доме, с кудрявыми кустами сирени и акации в окна, с сыпучим песком от самого крылечка, с деревянными тротуарами для пешеходов и пыльными дорожными колеями на улице.
На постоянное посещение конюшни надо вымолить у бабушки «добро». Для этого я всё‑всё сделаю, из кожи вон вылезу и в учёбе, и в помощи по дому, и в спорте, и в художественной самодеятельности, чтобы бабушку только радовать! И повесть или роман о ней напишу, ведь такая интересная, полная у ней жизнь…
…В 2011 году издала литературно‑художественную книгу «Зимняя радуга», в которой частично исполнила обещанное. 16 января 2012 года написала стихотворение моей бабушке, Марии Александровне Паршиной, родившейся в 1900 году:
Спасибо на веки вечные
Бабушка —
Чудо в судьбе моей!
Бабушка —
Сказочной феи милей.
Ты наяву творишь чудеса:
«Танёчек, это всё для тебя!»
Обеды, внимание, сердца добро,
Грамотность, песни, билеты в кино,
Поездки и встречи,
И «сам» Дед Мороз,
Одежда на плечи…
А в горе — до слёз
Проникнемся вместе.
Нам вместе, вдвоём, —
Как Солнцу с Землёй
И морю с волной!
Каждый год и поныне отмечаем день её рождения 27 марта в родной компании: внучка (я), правнучка (моя дочь Мария) и два праправнука, Миша и Влад. Ей, бабушке моей, обязана всем в жизни, потому что мои детство и школьная юность прошли рядом с ней. Слово, данное бабушке написать про неё повесть или роман, почти сдержала. Почти, потому что пока — в очерках‑воспоминаниях и стихах, включённых в мои художественные книги 2011–2019: «Зимняя радуга», «Разве можно забыть…», «Да здравствуй(те), Лошадь!», «Перламутровая радуга», «От лета до лета», «Внукам и всем…», «И снова ЛЕТО!», «Здравствуй, летнее счастье…».
Самое полное повествование о бабушке и нашей с ней общей жизни — это в книге, которая сейчас у вас в руках и перед глазами, дорогие мои читатели…
