Он не был диссидентом, он никогда не занимался политикой, он всего лишь (еще со студенческих лет) хотел раздвинуть границы музыкального пространства страны, бдительно охраняемые идеологическими службами, восстановить ее нормальное музыкальное кровообращение, исполняя своих сверстников — тогда еще не классиков, а гонимых.

В августе 2015 года вместе с украинскими коллегами я снимал в Харькове фильм о военных психологах и их работе. Психологов мы нашли, их подопечные — трижды раненный разведчик, бывший военнопленный и донбасская переселенка — согласились говорить на камеру о своих проблемах. Оставалось лишь снять хотя бы две-три минуты атмосферы прифронтового города.

В этом и заключалась гениальность Эйнштейна, он стремился понять любое явление природы, найти фундаментальные законы, определяющие картину мира. И не успокаивался, пока не доходил до логического конца, когда становились понятными все стороны проблемы. Но у каждой медали — две стороны. Именно такой стиль работы не позволил Эйнштейну оставить попытки построить единую теорию поля, продолжая, словно Сизиф, внешне бесплодные усилия до последнего дня жизни.

В Тибете существуют предания о Стране Бессмертия — потаенной долине, скрытой на склонах горы Канченджанга. Эта долина существует в иной реальности, где нет смерти, болезней и страданий, — но при этом она расположена в нашем мире и не нужно умирать, чтобы попасть туда. В начале 1960-х годов харизматичный лама Тулшук Лингпа вместе с тремя сотнями последователей отправился на поиски потаенной долины. Эта книга — увлекательный рассказ о его экспедиции. Томас К. Шор потратил годы на тщательные исследования, чтобы рассказать невероятную и захватывающую историю жизни Тулшука Лингпы. Автор беседовал с участниками той экспедиции, странствовал по Гималаям, изучил культуру и быт живущих там народов, погрузился в их мифологию и попытался разобраться в хитросплетениях представлений коренных обитателей Тибета.

Огромные города человека и человечество явно не спасут: они становятся всё более безумны. И давно уже названы «гнойными». И у цифровой паутины, через которую пытаются всех в этих городах опутать, конечно же, есть — Паук…Не безобидный комнатный паучок, за которым интересно наблюдать, а Паук, который видит всю свою паутину и тебя в ней…

...чрезмерная опека и контроль, на мой взгляд, могут порождать и сопротивление, неприятие.

В молодости я был горазд спать по многу часов подряд — я и заснул под мерное покачивание вагона и стук колес. Мне снились кондукторши трамвая — сперва та, что постарше, а потом та, что помоложе, снились голые ветки деревьев в скверике, в которых я так ничего и не нашел, снилась старушка на площади у Вознесенского собора Войска Донского… Чистенькая, худенькая старушка в белом платочке.

На книжной полке предпринимателя или управленца должно найтись место для художественной литературы, а классический кинематограф может оказаться полезнее лекций Илона Маска и Стива Джобса — в этом уверен Леонид Клейн. На ярких примерах и цитатах Клейн доказывает, что культура — инструмент универсальный, а литература, кино, театр способны стать ресурсом профессионального развития. И вот уже «бесполезная» классика рассказывает о стратегии и тактике, учит управлять командой, разговаривать и убеждать.

В оценках русской допетровской культуры преобладают, к сожалению, две одиозные крайности. Одна — псевдопатриотическая. Утверждается, что культура Киевской Руси не уступала западной, а то и превосходила её, и если бы не монголы… Но, увы, это никчёмный миф… С другой стороны, едва ли не ещё более порочна противоположная крайность.

Народа в этот день в их относительно скромную квартиру пришло намного больше, чем в любой день в течение страшного месяца. Дан отличный дантист, популярный не только в Бруклине. Пациенты не просили, а требовали его возвращения на работу. Но он безапелляционно заявлял: хватит, мне минуло шестьдесят пять лет. Я уже не имею права прикасаться к живому организму. Не имею права.

Вот так через цепочку совпадений я поступил на физфак. Если бы я получил пятерку по письменной математике, на устном экзамене меня бы дожали и пятерку бы мне не поставили. А так экзаменаторы решили, что уже поздно, пора домой, парень все равно попадет на физике в еврейскую группу и его завалят там, это их работа. И завалили бы меня в еврейской группе, как миленького, и не таких заваливали.

Что чувствуют бёрдвотчеры, впервые замечая птицу, которая им раньше не встречалась? Будто в первый раз увидеть, прочувствовать яркие воспоминания как никто другой умеет Александр Стесин, уже известный российскому читателю поэт, прозаик и врач, живущий в США, лауреат премии «НОС» за книгу «Нью-йоркский обход», путешественник, в своих травелогах заново открывший Африку для русской культуры. В повести «Птицы жизни» Стесин в свойственной ему уникальной манере пишет о том, что оставалось за кадром в других его книгах. Университетская учеба у классиков американской поэзии Роберта Крили и Чарльза Бернстина, детство в московском дворе, неосторожная прогулка в центральноамериканские джунгли… Его новая книга — это и рассказ о путешествии, и воспоминания о студенчестве, и собрание стихотворений. Главной идеей этой конструкции становится собирание цельного жизнеописания из отдельных фрагментов, возвращение к забытым местам и старым дружбам — и сделано это в прозе и стихах.

К 110-летию сборника «Одесские рассказы»

Лучше вглядись в суть легендарных мыслителей прошлого. Вот Владимир Ильич Ленин. Его атеизм – вздорный вымысел. Истинный ход мысли вождя столь возвысился до глубин сатанинских, что мещане, псевдо-верующие не сумели постигнуть само существования религиозной вести в его явлении и учении. Рассуди сам, мог ли какой-то юрист, родившийся в глуши Симбирска, без мощной работы на душевном и духовном планах или, грубо говоря, без помощи Сатаны, взять власть в огромной стране, перевернуть весь наш мир вверх тормашками.

Что касается звёздного неба над нами – так ему фиолетовы наши законы на отшибе галактики. Тьма ледяная ржавой медью бликует сквозь летние кроны, растекается время, и слово не значит ничего, кроме графики вольно-волнистой, и придётся учиться тебе, не иначе, если уж не смирению – то компромиссу.

И ночь стояла ангелом в плаще, И фонари гуляли по бульвару, И уплывали по ночной реке, Как те любовники – рука в руке – Плывут, навеки связаны попарно, И обнажённо светятся в дожде.

мой город, который я вижу во сне, всё чаще горчит вавилоном. и площадь, как море, как сердце в огне, венчает игру миллиона. он полисом был, он встречал корабли в своём златотканом убранстве. и шли от пределов известной земли матросы в браваде и пьянстве.

Веселая и честная, сострадательная и остроумная история длиной в одну невозможную неделю, случившуюся в жизни Хэнка Деверо. С неохотой и против собственной природы Уильям Генри Деверо-младший, которого все зовут запросто Хэнк, руководит английским отделением в нищем колледже где-то в ржавом поясе Пенсильвании. Сам Хэнк по натуре анархист, да и его отделение разваливается на части быстрее, чем в свое время Югославия. В течение недели Хэнку предстоит пройти через массу испытаний и даже катастроф. Рассвирепевший коллега разобьет ему нос, аспирантка попытается его соблазнить, по местному ТВ его обвинят в казне гуся, родной отец прибудет с желанием примириться навсегда, а некоторые функции организма вдруг объявят забастовку.

Всё крадётся и накапливается, потому что именно так существует писатель. Он рассматривает мир в деталях вокруг себя и всё это поглощает, или ворует, а уж что из того пригодится — время покажет. Приносит домой полные корзины, тюки краденого, но из всего барахла остаётся лишь маленький лоскуток, пятнышко, крошечка, в которой есть хоть какой-то смысл или вес.

Я раскрыл первый том и перевернул титульный лист. На обороте титульного листа обычно помещается список членов редколлегии. Не было на этот раз списка членов редколлегии. И не было никакого упоминания о том, что вообще была редколлегия.

Встретить такого человека, как Юлий Брук, — большая жизненная удача. С ним было легко общаться, он мог говорить часами, его интересовало множество различных тем. Часто его поддержка была незаметна, он никогда не подчеркивал своё участие, но только с его уходом начинаешь осознавать, какая это большая и невосполнимая потеря.

«Эпилог» — четвертая книга, завершающая публикацию великого экспериментального романа «Река без берегов». Этот роман — революция в чувственном восприятии, неповторимое явление мировой литературы ХХ века. «Эпилог» (опубликован посмертно в 1961-м) — фрагмент незаконченной третьей части «Реки без берегов», главного произведения немецкого писателя, создававшегося в 1935–1947 гг. на датском острове Борнхольм. Роман является отражением той фрагментарности, которую Янн под конец жизни воспринимал как характерную особенность всей своей деятельности: «Моя собственная жизнь представляет собой череду незавершенных или не поддающихся завершению процессов», — писал он издателю Петеру Зуркампу в мае 1958 г. В центре повествования о взрослении — встреча Николая, внебрачного сына композитора Густава Аниаса Хорна и Геммы, и Аякса, убийцы его отца, выдающего себя за друга Хорна, Альфреда Тутайна. В этой части события, прежде многообразно разветвлявшиеся во времени и пространстве, рассмотрены под новым углом зрения. Книга содержит комментарии переводчика и филолога Татьяны Баскаковой, а также подробную статью о сквозных образах романа, дополненную цветной вкладкой с десятками художественных произведений, помогающих понять творчество Янна.

«…она приоткрыла коробок, показывая замершее, покрытое хитином тёмное туловище и скрюченные лапки. Потом Даша делала уроки и всё прикладывала к розовому, просвечивающему на солнце ушку коробок: вдруг в недрах его зашуршит? И клонила голову то в одну, то в другую сторону, тугие светлые косички ёрзали по спине. Жук не шуршал. Девочка пригорюнилась, смотрела недоумевающее и серьёзно, как маленькая старушка…»

«…Между тем для ответственных родителей, желающих воспитать своих детей честными патриотами своей страны, является не только естественным разъяснение им в любом возрасте границы между действующими в мире силами добра и зла, чтобы уберечь их от последних, но и привлечение детей к сознательному противостоянию злу. В русской политической эмиграции детям с малых лет давали такое знание и в семье, и в русских школах при храмах, брали с собой на митинги в День непримиримости у советских посольств, на акции в защиту верующих и политзаключенных на нашей Родине…»

«Где-то радуга в ручье тонет — / А в ином у нас тонуть не в чем; / И земля гудит-поёт-стонет, / И кузнечик под окном певчий / Так старается один, будто / Колесницы из-за гор мчатся. / Юный месяц пеленой спутан, / Ждёт, родимый, своего часа…»

Азарт поиска охватит читателя, когда вместе с наивным американским киноведом он приедет в Европу 1980-х годов на поиски неведомых фактов из истории немецкого кино времен агонии гитлеровского режима. Наткнувшись на удивительную историю фильма-призрака и его съемок, проходивших в глухой альпийской деревушке Кастелау в последние месяцы войны, герой в полной мере изведает правду жизни в эпоху исторического лихолетья, когда любая секунда бытия может оказаться страшнее и гротескней, увлекательней и невероятней самого захватывающего фильма. Левински создает динамичный роман-коллаж, серьезный и смешной, занимательный и абсурдный, но в конечном итоге беспощадно правдивый. Шарль Левински (р. в 1946) — швейцарский писатель, широко известный не только у себя на родине, но и за рубежом. «Кастелау» — четвертый его роман, издающийся в России. Это, несомненно, наиболее яркое, мастерски выстроенное, остросюжетное и глубокое произведение писателя, который не устает тревожить современников напоминаниями о болевых точках новейшей истории, снова и снова обращаясь к проблеме нравственного выбора в экстремальных условиях тоталитаризма. Перевод выполнен при поддержке швейцарского совета по культуре «PRO HELVETIA».

Я расслабленно шагаю по безлюдной в этот час, да и возможно всегда, Варик-Cтрит. Непрогулочная улица, даже каменные люди под крышами зданий, как они называются, горельефы-барельефы, что-то сверлят или измеряют. На весь квартал один магазин, отмечаю я по оставшейся со времен безработице привычке. "Feathers and Lace" написано на вывеске цвета именинного пирога, но мне мерещится – "Fathers and Lies". Моя белая ложь радует все меньше.

Наверно, проще всего указать на то, чего не надо делать. И по моему убеждению, как минимум, переводчик не должен использовать слова и выражения, которые автор мог употребить, но не сделал этого. Так, например, в наиболее известном переводе Кружкова замечание Bellman’а о Пекаре (Baker) «His form is ungainly — his intellect small» (приблизительно: «Он лицом неказист и умом невелик») переведено как «Он умом не Сократ и лицом не Парис»...

Антуан де Сент-Экзюпери / был пилот, писатель и пижон – / черт его за это побери, / потому что перся на рожон. / Этот невозможный Антуан – / даром, что писатель и пилот, / часто опрокидывал стакан / и летал, забыв про самолет...