Огромные города человека и человечество явно не спасут: они становятся всё более безумны. И давно уже названы «гнойными». И у цифровой паутины, через которую пытаются всех в этих городах опутать, конечно же, есть — Паук…Не безобидный комнатный паучок, за которым интересно наблюдать, а Паук, который видит всю свою паутину и тебя в ней…

...чрезмерная опека и контроль, на мой взгляд, могут порождать и сопротивление, неприятие.

В молодости я был горазд спать по многу часов подряд — я и заснул под мерное покачивание вагона и стук колес. Мне снились кондукторши трамвая — сперва та, что постарше, а потом та, что помоложе, снились голые ветки деревьев в скверике, в которых я так ничего и не нашел, снилась старушка на площади у Вознесенского собора Войска Донского… Чистенькая, худенькая старушка в белом платочке.

На книжной полке предпринимателя или управленца должно найтись место для художественной литературы, а классический кинематограф может оказаться полезнее лекций Илона Маска и Стива Джобса — в этом уверен Леонид Клейн. На ярких примерах и цитатах Клейн доказывает, что культура — инструмент универсальный, а литература, кино, театр способны стать ресурсом профессионального развития. И вот уже «бесполезная» классика рассказывает о стратегии и тактике, учит управлять командой, разговаривать и убеждать.

В оценках русской допетровской культуры преобладают, к сожалению, две одиозные крайности. Одна — псевдопатриотическая. Утверждается, что культура Киевской Руси не уступала западной, а то и превосходила её, и если бы не монголы… Но, увы, это никчёмный миф… С другой стороны, едва ли не ещё более порочна противоположная крайность.

Народа в этот день в их относительно скромную квартиру пришло намного больше, чем в любой день в течение страшного месяца. Дан отличный дантист, популярный не только в Бруклине. Пациенты не просили, а требовали его возвращения на работу. Но он безапелляционно заявлял: хватит, мне минуло шестьдесят пять лет. Я уже не имею права прикасаться к живому организму. Не имею права.

Вот так через цепочку совпадений я поступил на физфак. Если бы я получил пятерку по письменной математике, на устном экзамене меня бы дожали и пятерку бы мне не поставили. А так экзаменаторы решили, что уже поздно, пора домой, парень все равно попадет на физике в еврейскую группу и его завалят там, это их работа. И завалили бы меня в еврейской группе, как миленького, и не таких заваливали.

Что чувствуют бёрдвотчеры, впервые замечая птицу, которая им раньше не встречалась? Будто в первый раз увидеть, прочувствовать яркие воспоминания как никто другой умеет Александр Стесин, уже известный российскому читателю поэт, прозаик и врач, живущий в США, лауреат премии «НОС» за книгу «Нью-йоркский обход», путешественник, в своих травелогах заново открывший Африку для русской культуры. В повести «Птицы жизни» Стесин в свойственной ему уникальной манере пишет о том, что оставалось за кадром в других его книгах. Университетская учеба у классиков американской поэзии Роберта Крили и Чарльза Бернстина, детство в московском дворе, неосторожная прогулка в центральноамериканские джунгли… Его новая книга — это и рассказ о путешествии, и воспоминания о студенчестве, и собрание стихотворений. Главной идеей этой конструкции становится собирание цельного жизнеописания из отдельных фрагментов, возвращение к забытым местам и старым дружбам — и сделано это в прозе и стихах.

К 110-летию сборника «Одесские рассказы»

Лучше вглядись в суть легендарных мыслителей прошлого. Вот Владимир Ильич Ленин. Его атеизм – вздорный вымысел. Истинный ход мысли вождя столь возвысился до глубин сатанинских, что мещане, псевдо-верующие не сумели постигнуть само существования религиозной вести в его явлении и учении. Рассуди сам, мог ли какой-то юрист, родившийся в глуши Симбирска, без мощной работы на душевном и духовном планах или, грубо говоря, без помощи Сатаны, взять власть в огромной стране, перевернуть весь наш мир вверх тормашками.

Что касается звёздного неба над нами – так ему фиолетовы наши законы на отшибе галактики. Тьма ледяная ржавой медью бликует сквозь летние кроны, растекается время, и слово не значит ничего, кроме графики вольно-волнистой, и придётся учиться тебе, не иначе, если уж не смирению – то компромиссу.

И ночь стояла ангелом в плаще, И фонари гуляли по бульвару, И уплывали по ночной реке, Как те любовники – рука в руке – Плывут, навеки связаны попарно, И обнажённо светятся в дожде.

мой город, который я вижу во сне, всё чаще горчит вавилоном. и площадь, как море, как сердце в огне, венчает игру миллиона. он полисом был, он встречал корабли в своём златотканом убранстве. и шли от пределов известной земли матросы в браваде и пьянстве.

Веселая и честная, сострадательная и остроумная история длиной в одну невозможную неделю, случившуюся в жизни Хэнка Деверо. С неохотой и против собственной природы Уильям Генри Деверо-младший, которого все зовут запросто Хэнк, руководит английским отделением в нищем колледже где-то в ржавом поясе Пенсильвании. Сам Хэнк по натуре анархист, да и его отделение разваливается на части быстрее, чем в свое время Югославия. В течение недели Хэнку предстоит пройти через массу испытаний и даже катастроф. Рассвирепевший коллега разобьет ему нос, аспирантка попытается его соблазнить, по местному ТВ его обвинят в казне гуся, родной отец прибудет с желанием примириться навсегда, а некоторые функции организма вдруг объявят забастовку.

Всё крадётся и накапливается, потому что именно так существует писатель. Он рассматривает мир в деталях вокруг себя и всё это поглощает, или ворует, а уж что из того пригодится — время покажет. Приносит домой полные корзины, тюки краденого, но из всего барахла остаётся лишь маленький лоскуток, пятнышко, крошечка, в которой есть хоть какой-то смысл или вес.

Я раскрыл первый том и перевернул титульный лист. На обороте титульного листа обычно помещается список членов редколлегии. Не было на этот раз списка членов редколлегии. И не было никакого упоминания о том, что вообще была редколлегия.

Встретить такого человека, как Юлий Брук, — большая жизненная удача. С ним было легко общаться, он мог говорить часами, его интересовало множество различных тем. Часто его поддержка была незаметна, он никогда не подчеркивал своё участие, но только с его уходом начинаешь осознавать, какая это большая и невосполнимая потеря.

«Эпилог» — четвертая книга, завершающая публикацию великого экспериментального романа «Река без берегов». Этот роман — революция в чувственном восприятии, неповторимое явление мировой литературы ХХ века. «Эпилог» (опубликован посмертно в 1961-м) — фрагмент незаконченной третьей части «Реки без берегов», главного произведения немецкого писателя, создававшегося в 1935–1947 гг. на датском острове Борнхольм. Роман является отражением той фрагментарности, которую Янн под конец жизни воспринимал как характерную особенность всей своей деятельности: «Моя собственная жизнь представляет собой череду незавершенных или не поддающихся завершению процессов», — писал он издателю Петеру Зуркампу в мае 1958 г. В центре повествования о взрослении — встреча Николая, внебрачного сына композитора Густава Аниаса Хорна и Геммы, и Аякса, убийцы его отца, выдающего себя за друга Хорна, Альфреда Тутайна. В этой части события, прежде многообразно разветвлявшиеся во времени и пространстве, рассмотрены под новым углом зрения. Книга содержит комментарии переводчика и филолога Татьяны Баскаковой, а также подробную статью о сквозных образах романа, дополненную цветной вкладкой с десятками художественных произведений, помогающих понять творчество Янна.

«…она приоткрыла коробок, показывая замершее, покрытое хитином тёмное туловище и скрюченные лапки. Потом Даша делала уроки и всё прикладывала к розовому, просвечивающему на солнце ушку коробок: вдруг в недрах его зашуршит? И клонила голову то в одну, то в другую сторону, тугие светлые косички ёрзали по спине. Жук не шуршал. Девочка пригорюнилась, смотрела недоумевающее и серьёзно, как маленькая старушка…»

«…Между тем для ответственных родителей, желающих воспитать своих детей честными патриотами своей страны, является не только естественным разъяснение им в любом возрасте границы между действующими в мире силами добра и зла, чтобы уберечь их от последних, но и привлечение детей к сознательному противостоянию злу. В русской политической эмиграции детям с малых лет давали такое знание и в семье, и в русских школах при храмах, брали с собой на митинги в День непримиримости у советских посольств, на акции в защиту верующих и политзаключенных на нашей Родине…»

«Где-то радуга в ручье тонет — / А в ином у нас тонуть не в чем; / И земля гудит-поёт-стонет, / И кузнечик под окном певчий / Так старается один, будто / Колесницы из-за гор мчатся. / Юный месяц пеленой спутан, / Ждёт, родимый, своего часа…»

Азарт поиска охватит читателя, когда вместе с наивным американским киноведом он приедет в Европу 1980-х годов на поиски неведомых фактов из истории немецкого кино времен агонии гитлеровского режима. Наткнувшись на удивительную историю фильма-призрака и его съемок, проходивших в глухой альпийской деревушке Кастелау в последние месяцы войны, герой в полной мере изведает правду жизни в эпоху исторического лихолетья, когда любая секунда бытия может оказаться страшнее и гротескней, увлекательней и невероятней самого захватывающего фильма. Левински создает динамичный роман-коллаж, серьезный и смешной, занимательный и абсурдный, но в конечном итоге беспощадно правдивый. Шарль Левински (р. в 1946) — швейцарский писатель, широко известный не только у себя на родине, но и за рубежом. «Кастелау» — четвертый его роман, издающийся в России. Это, несомненно, наиболее яркое, мастерски выстроенное, остросюжетное и глубокое произведение писателя, который не устает тревожить современников напоминаниями о болевых точках новейшей истории, снова и снова обращаясь к проблеме нравственного выбора в экстремальных условиях тоталитаризма. Перевод выполнен при поддержке швейцарского совета по культуре «PRO HELVETIA».

Я расслабленно шагаю по безлюдной в этот час, да и возможно всегда, Варик-Cтрит. Непрогулочная улица, даже каменные люди под крышами зданий, как они называются, горельефы-барельефы, что-то сверлят или измеряют. На весь квартал один магазин, отмечаю я по оставшейся со времен безработице привычке. "Feathers and Lace" написано на вывеске цвета именинного пирога, но мне мерещится – "Fathers and Lies". Моя белая ложь радует все меньше.

Наверно, проще всего указать на то, чего не надо делать. И по моему убеждению, как минимум, переводчик не должен использовать слова и выражения, которые автор мог употребить, но не сделал этого. Так, например, в наиболее известном переводе Кружкова замечание Bellman’а о Пекаре (Baker) «His form is ungainly — his intellect small» (приблизительно: «Он лицом неказист и умом невелик») переведено как «Он умом не Сократ и лицом не Парис»...

Антуан де Сент-Экзюпери / был пилот, писатель и пижон – / черт его за это побери, / потому что перся на рожон. / Этот невозможный Антуан – / даром, что писатель и пилот, / часто опрокидывал стакан / и летал, забыв про самолет...

«Прикатил к тебе не зря же, / знай, дружище – I am Russian,°° / гениальностью заряжен, / и хвалою заражен. / Ты со мною на рожон / не полезешь!» / И с ухмылкой, / он схватил мою бутылку / и...

Снесенные дома / Умершего Арбата, / Спасенные тома / И вирши самиздата. / Колодцы пустоты, / Расколотые арки / И нашей нищеты / Бесценные подарки...

Когда жизнь человека заходит в тупик или исчерпывается буквально во всём, чем он до этого дышал, открывается особое время и пространство отчаяния и невесомости. Кейси Пибоди, одинокая не юная уже девушка, погрязшая в давних студенческих долгах и любовной путанице, неожиданно утратившая своего самого особого друга – собственную мать, снимает худо-бедно пригодный для жизни сарай в Бостоне и пытается хоть как-то держаться на плаву – работает официанткой, выгуливает собаку хозяина сарая. Есть у Кейси и повод наведаться к врачам. А сверх всего этого она – увлеченная начинающая писательница, и ей есть что сказать. Хватает ей и бесов, каких гоняют маститые писатели в своих сочинениях, однако то, что постепенно получается у Кейси, – не графомания, и даже она сама это, пусть и нерешительно, понимает. О том, как жизнь перетасовывает паршивейшие карты, на какие неожиданные повороты бывают богаты даже самые горькие безнадежности и как глубок и устрашающе прекрасен мир, когда на него смотрят глазами творца, рассказывает и показывает нам Лили Кинг – и взгляд ее проницателен, нежен и бескомпромиссен.

В Пуще мне пришла мысль об аналогии судьбы евреев в Палестине и зубров в Пуще. Наверное, романтическое обстановка и выпитая зубровка навеяли: они жили в особом месте, их всегда было немного. Их постоянно убивали, изгоняли, устраивались массовые охоты/погромы. В мировых войнах большинство их убили; после II мировой войны было определено место жизни для уцелевших.