Ещё во времена засечной черты на севере Слобожанщины обосновались развратники и пропойцы, грабители и душегубы, ведьмы и колдуны. На скорую руку они сварганили себе мазанки из органики и палок. Кое-где эти жилища сохранились и поныне почти в первозданном виде. Поскольку изгнанники поселились возле сторожевой крепости на меловом холме, то их и прозвали горянами. Россия молодая выплеснула их, как помои, из своих градов и весей, дабы отребье это не растлевало народ, который народившиеся на Москве государственные мужи готовили к небывалому ещё в истории человечества величию.
Из рода в род, скрещиваясь между собой, горяне являли пришлым горожанам бывшей крепости такие зловещие лики, что те шарахались от них, как от чёрта с ладаном. Из города к ним ездил дряхлый Пазик с протёртыми сиденьями и полинялыми занавесками. Никто из горожан не решился бы прокатиться и пару остановок по этому двести третьему маршруту. Курьеры цепенели, когда у них в мобильном приложении высвечивался горянский адрес, наотрез отказываясь везти туда заказы. А после того, как на Горе бесследно исчез молоденький участковый лейтенант, полиция заглядывала туда исключительно в сопровождении пары-тройки больших туристических автобусов, набытых вооружённым до зубов спецназом.
Во время Великой войны у горян на постое находилась итальянская дивизия, от которой через два года оккупации остались рожки да ножки. Когда об исчезновении целой дивизии узнал дуче, он в ярости грозился лично приехать на Слобожанщину, вздёрнуть каждого горянина кверху ногами и допросить с пристрастием. Но вскоре началась Курская битва, а затем и самого дуче арестовали союзники. Однако уже в наши дни нашёлся дотошный блогер-миллионник, который пытался выведать давнюю тайну пропажи альпийских стрелков. Горяне уклончиво отвечали, что их предкам нужно было как-то выживать в тяжёлые времена. Да и, вообще, — не мы такие, жизнь такая. Потом подписчики блогера гадали, куда же запропостился их кумир. Больше они от него никогда не слышали ни привета, ни ответа.
С тех пор как человечество вступило в эру депопуляции, на Горе остались доживать свой век одинокие старики да старухи. Кормились они со своих огородов, летом торгуя сезонными овощами и ягодами, а зимой соленьями и вареньями. Рано утром они битком набивались с рюкзаками и вёдрами в свой эксклюзивный двести третий автобус. По мере следования маршрута горяне выходили небольшими группками на остановках и вливались в хаотичные ряды, торгующих с земли городских дачников и спекулянтов из овощной оптовки. Чтобы их не приняли за перекупщиков они всегда брали с собой шанцевый инструмент, вроде тяпок, граблей и лопат. Дескать, вот мы настоящие сельские труженики, только-только с полевых работ, спешим вас порадовать свежайшими огурчиками и малинкой.
Однажды вечером во время буйной непогоды двести третий притормозил у Телецентра, распахнул двери и в него заскочила насквозь вымокшая девушка, до этого отчаянно махавшая рукой водителю. У неё было прекрасное лицо, а мокрое изумрудное платье подчёркивало красоту её тела. На среднем пальце правой руки у девушки переливалось кольцо в форме большого синего глаза из муранского стекла. И этот глаз, озарённый вспышкой белой молнии, с ужасом смотрел, как живой, на сидевших в салоне горян с вёдрами и тяпками. Все пассажиры были в дождевиках. Раскаты грома заглушил обрушившийся на крышу град. Автобус дёрнуло и девушка едва удержалась на ногах, схватившись за поручень.
— Проходи, цыплёночек, садись, — прогнусавила старуха с совиными глазами и крючковатыми пальцами, похожими на когти большой хищной птицы.
Девушка Лида прошла на свободное место и села у окна. Вечерний мрак за стеклом сгустился до такой степени, что различимой для глаз оставалась лишь светящаяся синим неоном надпись «Телецентр» на остановочном павильоне. Но вскоре и она исчезла из виду. Нужно было пристально всматриваться в громокипящий квадрат Малевича за окном, чтобы не пропустить через пять остановок оранжевую световую надпись «Меридиан», где Лиду ожидал Лёша.
Лида работала в музыкальной школе и сегодня вечером аккомпанировала на пианино двум студенткам в траурных платьях. Одна из них была похожа на шпикачку, а вторая — на барную соломинку. Обе девицы так отвратно пели визгливыми голосами: «Слыхали ль вы...», что у Лиды разболелась голова. Ей стало настолько дурно, что поначалу она приняла за галлюционацию, отразившийся в зеркале на пианино латунный череп. Он оказался набалдашником трости, которую гневно сжимал в руке высохший старик с безумными мертвецкими глазами. Старомодный джентльмен в костюме брежневской эпохи принялся охаживать тростью нерадивых певичек, приговаривая:
— Вот тебе наука! Вот тебе наука!
Студентки завыли, как побитые собаки, и разбежались. А старик ещё схлестнулся с уборщицей. Разнёс ей черепом в щепки швабру и обратил дородную тётку в позорное бегство. Потом он перевернул вверх дном трофейное ведро и принялся бешено колотить по нему набалдашником, глядя на пианистку:
— Вот как надо играть! Как «Весёлые ребята»!
Настенные часы пробили восемь раз. Лида захлопнула крышку инструмента, схватила сумочку и выскочила за дверь. По пути пришлось расстаться с зонтом, который ураганный ветер вырвал из рук, точно уличный грабитель. До остановки девушка добежала вся вымокшая и была рада укрыться хоть в каком-нибудь транспорте. Но только сейчас она поняла, что попала из огня да в полымя.
На остановке «Урожай», высветившейся за окном красным неоном, в автобус зашло ещё несколько горян с вёдрами и тяпками. Они отряхивались по-собачьи, расстёгивали дождевики и, шумно фыркая, садились рядом со своими товарищами.
— Ну и погодка, — сказал один из них с жёлтыми выступающими клыками и жёсткой кабаньей щетиной, покрывавшей всё лицо, как у оборотня.
— Сейчас бы курочку, а? — подначили его совиные глаза с соседнего сиденья.
— Да что там есть, — покосился на Лиду клыкастый оборотень. — Одни кости.
— С гарниром можно запечь.
Лида вынула из сумочки телефон и, с трудом попадая на буквицы виртуальной клавиатуры, написала Лёше: «Еду в 203». Немного подумав, поставила смайлик, с раскрытым в ужасе ртом.
— Лучший гарнир — это потроха, — расхохотался старик-оборотень.
— Твоя правда, — блаженно зажмурились совиные глаза. — Помню меня бабка пирогами угощала с итальянской тушёнкой, которую она ещё в войну...
Но тут клыкастый затряс старуху за плечо:
— Э-э-э! Не мели!
За окном блеснул оранжевый «Меридиан» и Лида заторопилась к выходу. Авось пронесёт! Но путь ей преградил седой и косматый старик, раскорячившийся посреди салона со своим инвентарём.
— Дайте пройти, — попросила его Лида.
— Попробуй, — и подлый старик раскорячился ещё шире.
— Мне нужно выйти! — вскричала девушка.
— Слыхали? — гадко гоготнул кто-то сзади. — Она хочет выйти?
— Да она чокнутая!
— Курочка-дурочка!
Пока дождевики глумливо насмехались, уверенные, что Лида никуда уже от них не денется, девушке удалось боком просочиться между сиденьем и стариком. Высвободившись, она кинулась к переднему выходу, а вслед ей неслось:
— По ногам, как по бульвару!
— Цыпа, цыпа, цыпа!
— Куда побежала, глупая!
Лысый водитель в майке-тельняшке, открывавшей его мохнатые и рыжие, как у орангутанга, плечи, спину и грудь, хитро мигнул рысьими глазами:
— А я вот возьму и не высажу тебя.
— Я напишу в транспортную компанию! — пригрозила Лида.
— Ой, как страшно! — притворно испугался водитель, но дверь открыл.
Едва Лида спустилась на первую степеньку выхода, как увидела несущуюся к двери автобуса от остановки толпу в разноцветных дождевиках. Они были похожи на диких вепрей, выскочивших из чащи на дорогу. Обнадёживало то, что впереди всех, пытаясь оторваться от стада, бежал Лёша в распахнутой серой ветровке и бирюзовой футболке. Лида уже протянула навстречу ему руки, чтобы спуститься на тротуар, как молодому человеку вцепились в плечо костлявые пальцы старца в клетчатом дождевике.
— Полегче, приятель! — заорал тот. — У нас здесь очередь!
Лёша дёрнул плечом и вырвался, но тут его потянул граблями назад за другое плечо ещё один горянин:
— Ты русского языка не понимаешь?!
Клетчатый дождевик и ещё несколько его товарищей оказались у самых дверей и стали заталкивать Лиду обратно в автобус.
— Лида! — выкрикнул Лёша.
— Лёша, — слабо отозвалась Лида.
Одно мгновение, и вот уже за остроконечными капюшонами дождевиков остался виден лишь стеклянный глаз на руке девушки, похожий на библейское Всевидящее око. «Вот, око Господне над боящимися Его и уповающими на милость Его», — вспомнил Лёша Псалтирь. Собравшись с духом и уповая на Божью милость, молодой человек вклинился в толпу стариков.
— Господи, помоги!
И тут клетчатый дождевик, уже забравшийся на вторую ступеньку, поскользнулся и поехал бревном вниз, калеча ноги, столпившимся внизу землякам. Лёша запрыгнул старцу на хребет и схватил Лиду за руку. Её пальцы были холодными, как сосульки. Но вот девушка почувствовала родную руку и в ней вспыхнуло ответное тепло. А глаз в ладони Лёши сверкал и переливался. В этот самый момент завыла сирена и голос в репродукторе, установленном на крыше многоэтажки, сурово оповестил: «Ракетная опасность! Не подходите к окнам! Спуститесь в укрытие!»
— Все в укрытие! Дальше не поеду! — не в пример капитану корабля, первым выпрыгнул из автобуса водитель-орангутанг и бросился наутёк.
За ним и остальные горяне рванули к бетонной коробке с надписью «Укрытие» возле остановки. Их поток, словно Ниагарский водопад, вытолкнул Лиду и Лёшу на открытую местность. В небе летели светящиеся жёлтые и синие шары. Они врезались друг в друга, производя оглушительные разрывы и ослепительные вспышки. Это наше ПВО сбивало вражеские ракеты над городом.
Леша с Лидой судорожно обняли друг друга, как жители Помпей в день извержения вулкана, обнаруженные при раскопках много веков спустя. Они обхватили друг другу головы руками, в отчаянной попытке защитить свою половинку от смертоносных железных осколков, падающих с неба. Лёша почувствовал затылком ободок Лидиного кольца с муранским третьим глазом — Всевидящим оком. «Вот, око Господне над боящимися Его и уповающими на милость Его», — снова повторил он псалом. Осколки продолжали сыпаться сверху на них. И все — мимо.
