Действие первое. Последний инструктаж
Итак, наш герой — Глеб Геннадьевич Скоропадский — стоит на Митинском кладбище и испытывает чувство, прямо скажем, смешанное. Скорбь, конечно, присутствует, как и положено по протоколу, но сквозь нее настойчиво пробивается другое: ощущение, будто его только что выпустили на волю из теплого, уютного зоопарка, где всю жизнь кормили с ложечки диетическими паровыми котлетами.
Сорок три года прожил Глеб Геннадьевич под неусыпным контролем матушки — Алевтины Игнатьевны, женщины с организаторскими способностями фельдмаршала. А теперь вот стоит один во вселенной.
— Сынок, — прозвучало у него в голове до боли знакомым маминым тоном, — ты на поминках вилку для селедки отдельную положил? Мама всегда говорила, что без нее на столе стыд и позор.
Глеб Геннадьевич машинально пошарил в правом кармане. Салфетки на месте. Привычка — вторая натура. (Вилку для селедки он, конечно, с собой не взял — как ее в карман-то?) В левом нащупал сложенный в несколько раз и замусоленный до мягкости листок — вырезанную из журнала страницу с тестом «Какой вы любовник?». Он носил его с собой последние пять лет, как тайный талисман, но так и не решился пройти. Мама бы за такой интерес к «пошлости» устроила скандал.
От мыслей его отвлекли голоса у оградки. Родственники, изображая горе, уже отошли и, попыхивая сигаретами, обсуждали насущное:
— Ну, теперь-то Глебушка наш развернется. Алевтина-то его в ежовых рукавицах держала. Женится, небось.
— Да кому он нужен, этот музейный экспонат? В сорок три года ни разу не женат! Тут либо дефект какой, либо характер невыносимый. Подозрительно это…
Слово «экспонат» ударило током. И тут осенило с ясностью, подобной удару молнии. Свободен! Мама не запретит. Можно… можно, наконец, пройти этот дурацкий тест! И, может быть, даже найти ту, перед кем не стыдно будет признаться в полученных результатах.
На поминках он впервые в жизни, без маминого окрика «Хватит, печень пожалей!», выпил две рюмки водки подряд. И осмелел настолько, что, брякнув вилкой, торжественно пообещал троюродной тетке Люде в самое ближайшее время познакомить семью с невестой. Тетка Люда поперхнулась огурцом, но Глеб Геннадьевич уже чувствовал себя не маменькиным сынком, а героем романа, вышедшим на тропу любви.
Действие второе. Научный подход и полевые исследования
Первая же вылазка на сайт знакомств обернулась конфузом. Дама, представившаяся «бизнес-леди Анжелой», устроила ему допрос похлеще налоговой инспекции: какова площадь квартиры и каков размер его, как мужчины, уставного капитала в виде зарплаты. Услышав скромные цифры, Анжела моментально потеряла интерес.
Эта неудача его только раззадорила. На работе, осмелев, он попытался пригласить на кофе новую сотрудницу из планового отдела. Она посмотрела на его старомодный джемпер, на его заискивающую улыбку и, не дав договорить, рассмеялась прямо в лицо: «Мужчина, вы серьезно? Вы бы сначала приоделись». Этот смех, унизительный и публичный, стал тем самым щелчком. Вечером, сидя в пустой квартире и чувствуя себя полным ничтожеством, он понял: ему нужна не просто женщина, ему нужна тотальная перезагрузка, шоковая терапия. Стало ясно: отсутствует фундаментальная база. Опыт! Женщин, кроме мамы, он вблизи и не видел. В отчаянии Глеб принял радикальное решение.
Дрожащими руками набрал номер из объявления «Империя досуга». Договорился о встрече. В голове уже составил четкий план, будто готовил годовой отчет: «Пункт 1. Потребности женщины. Пункт 2. Методы ухаживания. Пункт 3. Профилактика меркантильности».
Дверь в безликой многоэтажке открыла девица лет двадцати. Не роковая жрица любви, а обычная девчонка в растянутом спортивном костюме, с уставшим взглядом и телефоном в руке.
— Здрасьте. Вы Глеб? Время пошло. Тариф знаете.
Глеб Геннадьевич опешил.
— Здравствуйте. Понимаете, у меня вопрос не совсем стандартный… Мне поговорить.
Девица, назвавшаяся Кристиной, даже не оторвалась от телефона, где листала какую-то ленту.
— Чего-о? Дядь, поговорить? — она подняла на него скучающий взгляд. — Вы в своем уме? Поговорить — это к психологу. У меня другой профиль.
— Но вы не понимаете! — с отчаянием воскликнул Глеб. — Я хочу понять, что вам, женщинам, надо! Я вот им и стабильность, и квартиру… А они мне про зарплату и «личные границы»!
Кристина фыркнула.
— Дядь, — сказала она, — вы как… как мамонт. Из ледникового периода вылезли. Сейчас бабам надо, чтоб мужик был интересный. Чтоб у него хобби было, кроме телевизора. И чтоб в постели был не как бревно. Вы, кстати, как в постели?
Глеб залился краской.
— Я… я не знаю. У меня не было… опыта.
Кристина присвистнула.
— Ого. Сорок с лишним, и не было? Дядь, вы не мамонт. Вы — динозавр. Реликтовый. Вам не ко мне надо, вам к психологу. Прорабатывать сепарацию от мамы.
Она посмотрела на часы.
— Всё, дядь, ваше время вышло. Консультация окончена. Бесплатно. За уникальность случая. Удачи вам, мамонт. В нашем жестоком мире.
И захлопнула дверь. Глеб стоял в тусклом подъезде, а в голове отдавалось эхом одно слово: «Мамонт».
Действие третье. Курсы кройки и шитья новой личности
Ночью ему приснился кошмар: он стоит на кухне, как на суде, а мама с Кристиной сидят за столом, как судьи, пьют чай и строго его отчитывают. «Ну что, Глебушка, — говорит мама, — опять борщ недоварил?» А Кристина добавляет: «И в постели, дядь, небось, такой же — недоваренный». Проснувшись в холодном поту, он понял, что пора меняться. Кардинально.
В интернете нашелся форум «Путь Альфы». Полный курс с «личным коучем» стоил как половина зарплаты. Внутренний голос, точь-в-точь как у мамы, отчетливо сказал: «Мошенники!». Но была и другая опция: книга с кричащим названием «Альфа-Самец: инструкция по захвату мира и женщин», которую активно рекламировали всплывающие окна. Заказал ее наложенным платежом на почту, чтобы никто не узнал. Распечатал несколько страниц на рабочем принтере и заучивал фразы, как молитвы.
Вершиной преображения стал подход к коллеге, бухгалтерше Людмиле Семеновне. Глеб подошел к ее столу, оперся на него двумя руками (как советовал коуч — «быть увереннее, занимать пространство») и, стараясь говорить низким голосом, процедил:
— Людмила. Завтра. Семь. У меня. Не опаздывай.
И, чтобы закрепить эффект, подмигнул. Правым глазом. Который тут же предательски задергался.
Людмила Семеновна сняла очки, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, как на редкий вирус под микроскопом. А потом рассмеялась. Не зло, а как-то… горько и устало.
— Глеб Геннадьевич, миленький, не надо. Это не вы. Вы хороший, добрый человек, но вы — не хищник. Вы… вы травоядное. Очень симпатичное, но травоядное. Не мучайте себя.
Она ушла, но уходя, обернулась и добавила уже тише, почти без иронии: «А борщ, говорят, вы варить умеете. Мама ваша хвасталась».
И этот смех был страшнее отказа. Это был приговор.
Действие четвертое. Борщ как форма самосознания
Он вернулся домой и подошел к зеркалу. Из отражения на него смотрел не «альфа», а испуганный, несчастный мужчина в нелепом джемпере. Полное фиаско. Не «нормальный мужик», не «альфа». Симпатичное травоядное. Одинокое и никому не нужное.
Разбирая мамины вещи, Глеб нашел старую коробку из-под обуви. В ней лежали его детские рисунки и маленькая записка, написанная маминым почерком во время ее последней болезни: «Глебушка, сынок, если мне станет плохо, не забудь поесть. В холодильнике суп». Он несколько раз перечитал эти строчки. Потом подошел к холодильнику и машинально его открыл. Супа там, конечно, уже не было. Но холод пустоты, пахнущий застарелой едой, вдруг показался ему невыносимым.
Машинально открыл старую мамину тетрадь с рецептами. Нашел страницу «Борщ фирменный, по-скоропадски». В этом рецепте была не просто еда. Это был ритуал, связь с родом, с корнями, которые он так отчаянно пытался обрубить.
Хватит притворяться. Пора сделать то, что он действительно умеет. Сварить борщ. Не для кого-то — для себя.
Процесс захватил его. Шинковка капусты, обжарка свеклы, запах бульона… Но в какой-то момент он остановился. Мама никогда не клала в борщ чернослив, считая это «баловством». А Глеб взял — и положил. Не назло. А просто потому, что ему так захотелось.
Попробовав первую ложку, Глеб почувствовал, будто мама где-то там, на небесах, удивленно, но одобрительно кивает. Борщ получился. Его борщ.
Съел одну тарелку. Потом вторую. И ощутил не просто сытость, а силу. Спокойную, уверенную силу человека, который может что-то создать.
Действие пятое. Конец охоты
На следующий день, встретив Людмилу Семеновну у лифта, Глеб не стал изображать хищника. Просто посмотрел ей в глаза и сказал. Не громко, но четко. Всего четыре слова.
— Приходи сегодня. Борщ готов.
И знаете что? Она улыбнулась. По-настоящему, без всякой жалости. И сказала:
— Приду. Я как раз сегодня без ужина осталась.
Вечером они сидели на его кухне. Людмила ела борщ и рассказывала про своих детей, про работу, про то, как устала от «альфа-самцов», которые только и умеют, что занимать пространство и подмигивать дергающимся глазом.
— Знаешь, — говорила она, помешивая сметану в тарелке, — после третьего развода я поняла одну вещь. Все эти «настоящие мужики» так боятся показаться слабыми, что в итоге становятся невыносимыми. А хочется просто… покоя.
А Глеб слушал. И впервые в жизни не пытался произвести впечатление, а просто был. Со своим борщом. В своей квартире. В какой-то момент он сунул руку в карман, нащупал там замусоленный листок с тестом, скомкал его и, не глядя, выбросил в мусорное ведро.
— Знаешь, Глеб, — сказала Людмила, доедая вторую тарелку, — а ты никакой не мамонт. Ты — человек. Редкий. Как и твой борщ.
Он не знал, что будет дальше. Может, ничего и не будет. Решил, что на днях запишется на кулинарные курсы. Не для того, чтобы найти жену, а для себя. Чтобы научиться печь пироги.
Действие шестое. Внутреннее освобождение
Поздно вечером, убирая со стола, Глеб поправил на стене старую мамину вышивку — кривоватых лебедей. Мама всегда ее поправляла перед его днем рождения. Он поймал себя на этом жесте. Раньше бы этого устыдился, а сейчас… сейчас улыбнулся. Теперь это был его жест. Его выбор. Его дом.
Всю жизнь он либо следовал маминым правилам, либо бунтовал против них. И то, и другое оказалось зависимостью. А подлинная свобода — не в том, чтобы найти замену маме или стать ее полной противоположностью.
Свобода оказалась в том, чтобы, наконец, найти себя.
Пусть и в тарелке с борщом.
А это, граждане, в наше непростое время уже немало. Почти что счастье.
