1.
Я не пью. Бокал шампанского на Новый год и стакан красного вина на день рождения не в счет. По нашим российским меркам это меньше, чем тьфу! Вообще-то непьющему человеку в России живется несладко. Особенно, если ты журналист, и совсем особенно, если то и дело мотаешься в командировки. А уж когда эти командировки связаны с армией, с Чечней…
Если собираешься лететь на военном самолете, наберись терпения. Это тебе не «Аэрофлот». Бесполезно рассчитывать, что все будет по расписанию. На наивный вопрос: «Когда полетим?», могут ответить «через час, а, может, и через два». При этом самолет может уйти в небо и через десять минут, а может сегодня и вовсе не улететь. Вот так и получилось, что мерзлый, словно холодильник, ИЛ-86, набитый всевозможными мешками и ящиками, загроможденный БТРом и прицепом с каким-то трансформатором, торчал на декабрьском морозе полдня в Нижнем, потом, вместо того чтобы лететь в Моздок, полетел в Саратов, где снова стоял с распахнутой настежь «задницей», в которую долго грузили ёлки и почему-то столы. Потом ждали погоды на далеком Моздокском аэродроме, потом оказалось, что нужно еще залететь в Москву, поскольку «борт» этот – последний перед Новым годом и нужно захватить подарки из столицы. Мороз под двадцать пять в ледяном не отапливаемом брюхе – не кот начихал. Народ грелся, смотря по званию, водкой и коньяком, а я от угощения по привычке отказывался.
Когда самолет, наконец, окончательно замер на взлетке в Моздоке, я ясно осознал, что Новый год буду встречать не в Грозном. На «крайний» в этом году вертолет, как мне заявили в летной диспетчерской, я опоздал, а ближайшей колонной мне удалось добраться лишь до Аргуна.
В Аргуне меня, конечно, не ждали, и что со мной делать – не знали.
Когда меня подвели, наконец, к молодой черноглазой прапорщице, которой поручили устроить на ночь нежданного и никому не нужного корреспондента, я готов был рухнуть где угодно, лишь бы чем-то перекусить сначала и хоть чуть-чуть согреться.
В большой пыльной комнате, в углу полуразрушенного кирпичного дома, переоборудованного под казарму, нас с прапорщицей встретил крупный мужчина в тельняшке и камуфляжных штанах.
– О, Гюльчатай! – развел он большие волосатые руки навстречу женщине. – Наконец-то!..
Однако, увидев меня, подобрался и представился:
– Подполковник Рябинин, – потом подумал и продолжил:
– Можно просто дядя Володя. Я тут третий день кукую, нет попутной колонны, хоть ты тресни!
Было десять вечера тридцать первого декабря. Дядя Володя уже явно успел проводить старый год и был вполне готов к встрече Нового. На столе между трех или четырех водочных бутылок стояли всевозможные консервные банки, живописно валялись куски черного хлеба, грубо потяпанная колбаса и шмат копченого сала. Волны сухого тепла, плывущего от газовой самодельной печки, чуть не сморили меня в сон, а запах еды заставил болезненно заныть желудок.
До сих пор я не могу восстановить в памяти, что было потом. Осознавать себя начал в тот момент, когда подполковник громко и торжественно сказал:
– Ну, ребята, с Новым годом, с новым счастьем!
Мы стояли над застеленным газетами столом и держали в руках граненые стаканы. Из пластиковой бутылки, стоявшей среди еды, торчала ветка туи с набросанными на нее этикетками, газетными обрывками, изображавшими снежинки и разноцветными пробками. И я и Гюльчатай беспрекословно, будто по команде, выпили вслед за подполковником, причем я понял, что пью далеко не первую. «Как же это так получилось?» – смутно подумал я, потихоньку приходя в себя, а дядя Володя сел, со смаком вгрызся в кусок черного хлеба с салом и, явно продолжая начатый разговор, обратился ко мне:
– Так вот, понимаешь – это работа. Ну, кто в газетки пишет, кто трамваи водит, кто-то даже задницы лечит, ну, эти – проктологи, а я вот хожу в форме, выполняю приказы, сам приказываю и, если надо убить противника, – убью.
– Приходилось?
– Случалось.
– А как же удовлетворение от хорошо выполненной работы?
– Хорошо выполненная работа – это когда ты приказ выполнил, а тебя не убили. Знаешь, какое это огромное удовлетворение, когда тебя не убили?
И мы выпили еще – за удачу. Водка, которую я терпеть не могу, легко проскальзывала в организм, а организм отзывался с благодарностью теплом, необычной легкостью и вдруг появившейся звонкой ясностью сознания. «Однако я тебе удивляюсь, – обратился я мысленно к своему организму, – никак такого от тебя не ожидал!» Организм, впрочем, мое замечание проигнорировал и продолжал принимать все, что предлагали подполковник и веселая Гюльчатай. «Что-то будет завтра… – легкий червь опасения шевельнулся где-то в подсознании, но мысль эта была перебита вопросом, мучающим меня последние несколько часов, – Гюльчатай – настоящее имя прапорщицы? Как-то надо у нее спросить. Или у дяди Володи…»
За окном сильно стреляли, пускали разноцветные ракеты и что-то восторженно орали. Новогодний фейерверк…
Уже далеко за полночь дядя Володя принялся рассказывать правдивую историю из собственной жизни.
– Пошел я на охоту. Зимой. На зайца. И нарвался на волков. Стая голов в двадцать!
– Ух, ты! – Гюльчатай в ужасе вытаращила раскосые глаза. – А ружье?
– А патроны-то на зайца, голимая дробь, чего она матерому волку. Что делать? Постреливаю, чтоб хоть на расстоянии их держать, а сам поближе к лесу бегу. Ну, добежал – волки прямо едва за пятки не хватали – и на березу. Выбрал повыше да покрепче и на ветку!
Ну, сижу. Час сижу. Два сижу. Чувствую, замерзаю. И ружье уже в снег уронил, и ресницы смерзаются, и держаться сил нет. Все, думаю, пришла моя смертушка!
Дядя Володя громко скрипнул зубами, часто-часто задышал, глаза его заблестели, и он даже шмыгнул носом. Потом брезгливо посмотрел на стакан с водкой, взял его в широкую ладонь и махом выплеснул в рот. Потом оперся щекой на кулак и печально задумался.
– А дальше-то, дальше! – чуть не хором потребовали мы с Гюльчатай.
– Что дальше? – очнулся дядя Володя.
– Ну, береза, волки внизу и…
– А-а-а! – вспомнил дядя Володя. – Ну, что-что, сорвался вниз! Летел так, что все ветки лбом посшибал. Во, смотри, шрам до сих пор на лбу остался!
– Вы же раньше говорили – это от мотоцикла, – робко напомнила Гюльчатай.
– Нет, от мотоцикла в другом месте, – дядя Володя начал было расстегивать штаны, но остановился, – я тебе потом покажу…
И он снова выпил, а, выпив, замечтался.
– Ну, а дальше-то, дальше про волков…
– А что дальше. Упал прямо в стаю, как в мясорубку… – грустно сказал дядя Володя и задумался.
– И что?
– Что-что, разорвали, ессесно, на мелкие клочки! Напрочь. Вот только ботинки и остались! – и дядя Володя выдвинул из-под стола свои большие ноги в грубых армейских берцах. – Вот эти. Я их с тех пор берегу. Больше ничего не осталось.
Дядя Володя уронил скупую мужскую слезу в пустой стакан, а вслед за ним всхлипнула и Гюльчатай. Я смотрел на ботинки, и мне так нестерпимо жалко стало разорванного дядю Володю, что слезы навернулись на глаза. И тут я как-то догадался: сегодня, пожалуй, пить больше не стоит. Кровать пыталась увернуться, но я поймал ее всем телом и, чтобы не выпасть от сильной качки, замотался в одеяло. Последнее, что я запомнил, была Гюльчатай, которая снимала с дяди Володи ботинки, чтобы отослать их в музей боевой славы…
Утром, услышав голос Гюльчатай, я сначала боялся шевельнуться – по теории, почерпнутой мной в основном из литературы, выходило, что после вчерашнего от любого движения у меня должна расколоться голова, и, может быть, меня даже вывернет наизнанку. Я приоткрыл глаза и повернулся на голос, но ровно ничего не произошло, я был бодр, словно крепенький малосольный огурчик. Гюльчатай склонилась надо мной и настойчиво повторяла что-то нелепое:
– Корова же улетает, товарищ корреспондент, на корову опаздываете! – она выпутывала меня из одеяла и подавала свитер.
Наконец до меня дошло, что «корова» – это транспортный вертолет, на котором мне вылетать в Грозный. Тут я моментально проснулся и быстро оделся.
– А где дядя Володя?
– Да он еще затемно уехал. С колонной в Прохладный. А оттуда поездом домой…
Я зашнуровал просохшие у печки ботинки и накинул куртку. Гюльчатай успела сунуть в сумку завернутый в газету завтрак и потащила меня на улицу…
Я влетел в брюхо похожей на беременную стрекозу машины в последний момент. Стрекоза задрожала, шум и вибрация заполнили все вокруг, и земля в иллюминаторе, к которому меня притиснули в давке, пошла вниз и накренилась. Мне вдруг стало жалко, что я не попрощался с дядей Володей и что не узнал: Гюльчатай – настоящее имя прапорщицы или прозвище. Я смотрел на перрон с ледяной разбегающейся пылью, на забор из колючей проволоки и домики пригорода Аргуна, на красное кирпичное здание казармы. К нему вместе с каким-то военным шла Гюльчатай. Я все ждал, что она оглянется, но она не оглянулась: ни меня, ни дяди Володи уже не было в ее жизни…
2.
Казалось бы, еще только вчера был понедельник, а уже – зима. Давно ли была весна, а тебе уж за сорок. А на что люди тратят свою жизнь? Зачем живут? Для чего? Хорошо моей собаке Варьке, ей эти вопросы в голову не приходят. А мне приходят. Вот какая странная штука: на массу мелких вопросов есть масса четких, однозначных ответов, но количество вопреки физике-химии не переходит в качество – тысячи мелких ответов не дают ответа на один большой вопрос…
Почему некоторым людям так нравится собираться в дорогу? Мне нравится. И ведь знаешь, что вернешься с тем же грузом души, что и ушел, а все ж на что-то надеешься, чего-то ждешь. Нет, тут тоже – количество пройденного и увиденного, по большому счету, не переходит в качество. Пожалуй, даже наоборот…
И все равно что-то происходит перед началом пути. Вот ты берешь ружье и начинаешь разбирать его и аккуратно, часть за частью, чистить. Зачем? Чтобы лучше стреляло, чтобы осечек не было. Складываешь вещи в рюкзак, перекладываешь так и сяк. Зачем? Чтобы удобнее было нести, чтобы всегда можно было достать без хлопот понадобившееся в пути. Простые вопрос – ясные ответы. Спички – в полиэтилен, чтобы не промокли, соль – в пластиковую емкость, чтобы не отсырела. Запасные носки, к кожаным перчаткам еще и меховые варежки – зима на дворе. Отдельно сверток с собачьим кормом – не факт, что удастся что-то подстрелить для Варьки…
Шел я по зимней белой дороге, рядом трусила Варька, кракал где-то в глубине леса простуженный ворон, а город, уже пропавший за поворотом, потихоньку таял и в голове. Я уходил, но вот вопросы, которые я старательно прятал за созерцанием фарфорового с гжельской синевой зимнего леса: ухожу – от кого, от чего, зачем? – вопросы оставались. На самом деле человек всю жизнь уходит от одного вопроса: зачем она – эта жизнь? Другое дело – куда ж от него уйти? В пьянство, в быт, в церковь? В шизофрению? Лев Толстой ушел из Ясной поляны. Такой большой писатель, мыслитель и философ, а не сообразил – невозможно уйти!
В знакомом месте я свернул с дороги в лес, лыжи тут же увязли в снегу, и стало не до красот. И не до вопросов. Вот почему интеллигенты кончают счеты с жизнью чаще, чем грузчики или, скажем, колхозники. Помашешь вилами, покорячишься на морозе с тракторной гусеницей – не до вопросов будет, поесть и в койку! Варька, не уставшая еще, веселая, прыгала из сугроба в сугроб, словно снежный дельфин. Ее звонкое гавканье привлекло пару соек. Не показываясь, они тревожно верещали где-то сбоку, оповещая лес о нашем вторжении. Впрочем, скоро они угомонились и отстали. Наконец утомилась и Варька. Она зашла за спину и брела по следу, изредка наступая на концы лыж.
Красное солнце наткнулось на острую верхушку ели, когда мы выбрались на знакомый зимник. Можно снять лыжи, укатанная лесовозами дорога со следами волочившихся сосновых хлыстов звонко захрустела под ногами. По зимнику идти одно удовольствие, как по бульвару, только вместо тополей и лип огромные ели и сосны вдоль пути. Вот и знакомый поворот, и не замерзающий даже в морозы ручей, еще с полкилометра – и сторожка…
Нет ничего лучше! Дикий лес, снега по грудь, избушка, в избушке печка, а в печке огонь. Сначала холодно, сыро, дымно и неприютно, но вот печурка раскочегарилась, дымоход заработал, подсох мох в пазах, а на столе появилась еда. И все. Планета крутится себе в космосе, несет сквозь мертвую пустоту континенты, горы, океаны, а тебе все нипочем. Еда есть, ружье на стене висит, тепло к лежанке зыбкими волнами прибивается, свечка на столе огоньком подмаргивает, собака дремлет, лапами подергивает – мышь во сне ловит. А мышь под полом почуяла тепло, подбирается к щели в надежде на крохи от стола нечаянного гостя.
Весь день думал, как «без одной минуты в ноль часов» выйду на крыльцо и пальну из ружья в черное небо в честь наступающего года. А вышел, присел на приступок, очищенный от снега, и забыл про ружье. Тихо – как во сне. В небе то сквозь прорехи в облаках звезды, словно пыль бриллиантовая, то кисея из огромных невесомых снежинок – пушистых, неспешных. В общем, так не бывает. Даже позевывающая Варька, вышедшая следом, притихла и только блестела в лицо влажным глазом. Да так ли уж важно знать…
Мысль оборвалась на полпути, оттого что Варька, заскулив и поджав хвост, вдруг попятилась в сени. А через секунду и я услышал легкий скрип снега. По зимнику следом, оставленным нами еще вечером, бежал волк. Метрах в десяти от избушки он с рысцы перешел на шаг, поднял голову, уставился на меня и остановился.
Огромный, как мне показалось, нереально красивый, словно из мультфильма про Маугли, он картинно застыл, и я видел каждую шерстинку на его белесом, густом и поблескивающем от инея воротнике, слышал его легкое дыхание и чувствовал диковатый едва ощутимый запах.
Мы смотрели друг на друга: я с легкой оторопью, волк, как мне показалось, – с иронией. Странное это было состояние. Я не испугался, а про ружье даже не вспомнил. «Вот волк, – медленно думал я, разглядывая застывшего зверя, – бегает себе по лесу, и ведать не ведает, что старый год кончился, и начался другой, новый год. И что ждет нас в этом неотвратимо наступившем году, не знаем ни он, ни я, никто другой. Да и вообще ему счастливо неизвестны эти нестерпимые понятия – прошлое, будущее…»
А волк, глядя на меня, может быть, думал: «Вот человек. Странный человек. Не кричит, не стреляет, не гонится за мной и не убегает… Да, безусловно, странный человек!» А может быть, он почуял затаившуюся Варьку и думал совсем о другом: «Если бы не этот странный двуногий, я поймал бы и съел собаку. Какая упитанная и, должно быть, вкусная собака. Жаль, что рядом с ней этот странный…»
– Иди к нам, – сказал я волку, – не бойся, сегодня праздник. Мы сегодня не враги…
Волк не знал, что такое праздник. Для него это была обычная зимняя ночь. Людям он привык не доверять – и в будни, и в праздник, хоть бы и в Новый год. Он отвернулся, сделал громадный прыжок через синий сугроб и бесшумно исчез в лесу. Варька, запоздало расхрабрившись, злобно тявкнула вдогонку, не показываясь, впрочем, из сеней.
Пригревшись в старом спальнике, на хвойной подстилке лежанки, я все вспоминал волка. И думал: случайна эта встреча или она что-то значит? И как прочитать неясное послание, доставленное мне неизвестно от кого этим белогривым зверем? Ведь надо же, на любой вопрос можно ответить. Ну, то есть практически на любой. А на главный – никак! Ну, ответь, Варька: в чем смысл жизни? А как жить, не зная – зачем? Ну, то есть все человечество с виду спокойненько живет и без ответа, но у каждого где-то в глубине души шевелится этот вопросец, шевелится. Да ведь не станешь же его каждый день себе задавать и колотить головой об стенку от бессилия. Вот и решаешь для себя, что цель жизни в самой жизни, в служении науке или Господу, или в продлении рода. Ну, пусть смысл в продлении рода, но все равно – зачем? Согласись, Варька, волку, может, и легко так жить, а человеку?
И уже в дреме мне отчего-то подумалось: а может, мы вопрос неправильный задаем? Может, и не важно – в чем смысл жизни? Может быть, главный вопрос, в чем смысл смерти? И если понять, зачем человек умирает, тогда сразу станет ясно, зачем он живет?
Поленья в печи прогорели, малиновые угли начали затягиваться серым, вот пропадут последние синие угарные язычки – и заслонку нужно будет задвинуть, чтоб тепло не уходило в морозное небо. Свечка стаяла наполовину, окно подернулось папоротниками да павлиньими хвостами. Варька неслышно уснула под лежаком, подальше от горячей печки. Тихо. Так тихо, что не верится, что кроме тебя еще кто-то есть на этой планете. Невообразимо тихо. Даже страшно стало бы, если б мышь не возилась все время под трухлявым полом и не попискивала...
